Мулуд Маммери - Избранное

— Такое пропускать нельзя, — сказал Мурад.

— По правде говоря, мне страшно.

— Чего ты боишься? В кои-то веки выпал случай увидеть ликующую толпу. Тысячи мужчин соберутся отовсюду со своими знаменами, ослами, провизией, раскинут палатки. Они готовятся к этому событию месяцами, некоторые отправились в путь уже несколько недель назад, чтобы загодя, небольшими переходами добраться до зауйи [113] Зауйа — молельня, небольшая мечеть. Сиди-Хаджи-Белькасема. Сегодня вечером начнется ахеллиль и будет продолжаться всю ночь.

— Да, но ты сам говорил, что ахеллиль — это Ба Салем, а вы оставили его умирать на дороге, в трех шагах от больницы. Жена его бросила, дети больше не приходят, тесть заявил: «Он отрешился» — и преспокойно отправился домой спать. Завтра он явится на ахеллиль и будет петь там, а Ба Салем на ахеллиль не придет, останется лежать, завернувшись в одеяло, совсем один или с собаками, которые только и дожидаются, чтобы он перестал дышать. Ба Салем может умереть сегодня ночью как раз в тот момент, когда мы с тобой будем веселиться на празднике, а возможно, умер уже сейчас, пока ты уговариваешь меня.

Однако остальные отказались уезжать, не побывав на празднике, и Амалии пришлось отложить свой отъезд до следующего дня, когда кончится торжество в зауйе.

Вся центральная площадь Тимимуна была занята официальными лицами. Торговцы понаехали отовсюду, особенно с севера, и не было больше пророка, чтобы изгнать их из святилища. Перед трибуной, где находились власти, весь день, одна за другой, шли группы исполнителей народных танцев, как возвещалось в официальной программе, каждая из них представляла какой-нибудь округ или селение. Празднично одетые селяне выполняли предписания своих руководителей, удваивавших рвение перед приближением к трибуне.

Подросток в голубой рубашке с цветным галстуком, в начищенных, но стоптанных башмаках увязался за Мурадом. Он с отвращением относился к этому краю, еще не тронутому цивилизацией, и влачил, по его словам, жалкое существование в ожидании того дня, когда сможет выбраться отсюда. Он был страшно зол на танцоров-бойцов, ибо ему хотелось убежать от самого себя, а в них он видел собственное отражение. Присутствие Мурада заставляло его вести довольно сложную игру, лавируя между нарочитым презрением и плохо скрываемым стыдом. Пытаясь перекрыть шум голосов, он пускал на полную мощность транзисторный приемник с блестящими ручками, который прижимал к груди. Вопиющее безобразие этой музыки врывалось в окружающую благодать, нарушая гармонию природы, — так трещина, рассекающая гладкую поверхность мрамора, нарушает его красоту.

Праздничное шествие, катившееся перед трибуной, питалось соками, поступавшими из глубинных районов страны. Неспешные процессии неискушенных паломников продолжали свое продвижение сквозь дюны под сенью разноцветных знамен. Все они устремлялись к Массине, подобно уэдам, вливавшим свои воды в тимимунскую соляную топь. К вечеру предпоследнего дня вся площадь селения была заполнена пестрой толпой. Когда прибыли «лендроверы», большинство групп уже встало в круг, приготовившись к танцам. Самые шумные из них привлекали к себе толпы торопливых гостей, явившихся из Тимимуна и собиравшихся покинуть празднество около полуночи.

И все это время паломники песков, собравшиеся у марабута Массины, неустанно молились, затем, когда надвинулось безмолвие ночи, они вышли, чтобы вновь слиться с пустыней.

Вместе с не отстававшим от него ни на шаг недовольным подростком Мурад взобрался на пригорок, откуда можно было следить за всем происходящим.

Он уже начал засыпать, как вдруг увидел двух молодых людей, поддерживающих под мышки больного или старого человека, которому трудно было передвигаться. Люди расступались перед ними и следовали затем на почтительном расстоянии, так что в конце концов образовался целый кортеж, направлявшийся к группе, в которой Мерием руководила хором. Больной часто останавливался. Во время одной из таких остановок Мурад видел, как молодой человек наклонился к нему и ласково спросил:

— Ба Салем, хочешь, я принесу тебе немного чаю?

Мурад вскочил.

Молодые люди усадили Ба Салема возле изгороди из сухих пальмовых листьев. Они принесли ему полстакана чаю. Совсем рядом жалобно сетовала Мерием:

Хор подхватывал: «От зари до заката».