Мулуд Маммери - Избранное

— А я люблю старые дома, — сказал Башир.

— Значит, ты любишь Францию. Франция — это и есть старый дом, музей всякого старья, где просто нечем дышать. Вот что такое Франция…

— А я там не задыхаюсь, — сказал Башир, — мне даже кажется, что там легче дышать.

— Тогда почему же ты дерешься против нее?

— Я дерусь не против нее.

— Ты нелогичен… А ведь логика, Декарт, прямолинейные рассуждения — все это должно тебе нравиться, раз ты любишь Францию! Прекрасно! Раз уж ты любишь доброе вино, изысканные блюда, ПМЮ, велосипедные гонки «Тур де Франс», старые дома, кавалеров Почетного легиона, духи «Шанель», никчемную, с душком литературу, наших хорошеньких девиц, «Марсельезу» и газету «Канар аншене», раз уж ты любишь все это — валяй люби, люби свою Францию!

Баширу интересно было наблюдать, как у его собеседника дух захватывало от красноречия, как он разогревался, и чем дальше, тем больше, отыскивая все новые и новые аргументы, доказательства, обвинения. «С Рамданом они бы прекрасно столковались», — подумал Башир.

Юбер пулей выскочил из комнаты, и Башир слышал, как капитан спросил его:

— Ну как, поговорил с лекарем? Как он тебе показался?

— Буржуй. Гнусный буржуй-космополит. Как только вы создадите здравомыслящее и умное правительство, его надо будет тут же расстрелять.

Капитан, смеясь, вернулся в кабинет.

— Ну все, доктор! Приговорил тебя Юбер к смертной казни.

— Я слышал.

— Правда, на после войны. До тех пор тебе отсрочка… Что за человек он, по-твоему?

— Я же тебе говорил… неизлечимый!

— А заразный? Я имею в виду для солдат?

— Нисколько!.. Он из людей, больных принципом. Им все кажется, будто остальные созданы лишь для того, чтобы иллюстрировать их принципы. Если же человек не укладывается в определенные для него рамки — а всегда бывает именно так, люди ведь не помещаются в рамки, в которые их хотят запереть, — тогда эти фанатики становятся опасными, они готовы жечь, резать, сметать, убивать, лишь бы спасти свою доктрину.

На время отпуска Башир снял себе небольшой домик в горах, чуть повыше Айн-Лёха. Над домиком, на высоте пятидесяти метров, начиналась дубовая роща, потом кедровый лес. Внизу, среди ив и кустов роз, блестело зеркало пруда, в котором вода согревалась солнцем не раньше одиннадцати часов. Деревня Айн-Лёх взбиралась на горный склон уступами глиняных террас, почти сливавшихся с землей, в которой они были вырублены.

Одни — марокканцы, приехавшие сюда на лето, — прогуливались, изображая полное безразличие ко всему окружающему; другие — здешние жители в длинных, до пят, джеллабах — старались не попадаться на глаза. Так жил Башир на краю света, вдали от людей. Вот почему он очень удивился, когда однажды ночью услыхал сквозь сон, как кто-то зовет его по имени: «Доктор Башир…»

То был высокий черноволосый парень.

— Простите, доктор, я разбудил вас. Дело в том, что у меня в доме больной. Это совсем рядом, около пруда…

Башир оделся.

— Меня зовут Бушаиб, — сообщил ему по дороге юноша.

Башира ввели в большую комнату. Перед его приходом здесь, видно, пытались наспех навести порядок. В углу ярким пятном выделялась красная салфетка, которой прикрыли корзинку, полную бутылок из-под вина. Рядом стояли лыжи, забытые, верно, еще с прошлой зимы. Проигрыватель, вокруг которого стояли три или четыре пепельницы, полные окурков, разносил по дому причудливые трели тягучей восточной музыки. Навстречу Баширу поднялись, силясь изобразить на своих лицах огорчение, двое загорелых парней. Вдоль стены впритык один к другому стояли низкие диваны.

На коврике перед одним из них, скорчившись и закрыв пылающее лицо руками, тихонько стонала совсем юная девушка.

— Что с ней? — спросил Башир.

— У нее болит живот, и ее рвет. Мне кажется, у нее лихорадка.

— Она слишком много выпила, — сказал Башир.

— Нет, доктор, уверяю вас, ни капли.

Башир показал на корзинку с бутылками.

— Нет, это мы, — сказал Бушаиб.

Башир осмотрел девушку. Она без конца просила: «Оставьте меня, у меня все в порядке».

— Девушка права, — сказал Башир, — у нее действительно все в порядке.

Он наклонился над ней и тихонько сказал:

— Только не надо перепивать.

Она заплакала. Открылась дверь. Вошла другая девушка, постарше. Она была еще красивее и разодета, как на праздник. Медленно пересекла она комнату, устремив взор куда-то вдаль, словно никого не видя. Посадила подружку рядом с собой на коврик, обняла, погладила ей волосы и стала утешать, как ребенка: