Мулуд Маммери - Избранное

Дверь открыл все тот же сапог. Прямой луч электрического фонаря воткнулся в угол камеры. Это принесли суп. Башир не шелохнулся.

— Хочешь мою порцию? — спросил он парнишку.

— Только ты сам сходи за ней, — ответил тот неузнаваемым от страха голосом. Воспользовавшись светом, все поглядели на часы.

— Без десяти одиннадцать, — сказал Пепе, — еще десять минут.

— Десять минут до чего? — спросил Башир.

— Они в одиннадцать начинают. Когда вокруг все спят.

— А тебя не спрашивают, — послышался чей-то бас, — заткнись.

— Да ерунда это, то, что ты говоришь, — произнес другой голос. — Ночью-то лучше слышно. Это они из подлости, гады.

— Да заткнитесь же, черт вас возьми! — сказал бас.

— Эй, слышь, глянь-ка на мои глаза, — сказал Пижон, — я ведь все еще болен? А? Значит, Пепе, только револьвер, понял?

Человек в плаще начал кашлять, сначала тихонько, потом все сильнее, и скоро кашель его заполнил мрак, словно он был шумовым оформлением спектакля, который их уродливые тени разыгрывали на голых стенах.

— У отца астма, — сказал парнишка, сосед Башира.

Башир замерз. Одеял у них не было. Но никто не жаловался. А у него больная печень. Если же печень не в порядке, человек не выносит холода. Ну не станет же он читать им лекцию о том, что, когда болит печень, руки и ноги леденеют больше, чем когда она не болит.

Но именно сейчас, пока он не совсем окоченел, нужно выработать план действий, именно сейчас, потом он уже не сможет. И скоро одиннадцать.

Холод стал невыносимым. Парнишка, скрючившись, вонзился коленками ему в поясницу. Дыхание его было ровным. Все дышали ровно. Почему это в окне нет ни стекол, ни ставен?

Выработать план… немедленно. Но разве есть какое-нибудь другое решение? Нужно все отрицать… до самого конца и что бы ни случилось, в таком положении решительные средства и есть самые эффективные. И потом, очень может быть, что смуглый охранник не подонок.

В таком холоде, мелькнула мысль, до утра ему не продержаться. Вспомнились рассказы о том, что в казарме и в тюрьме можно делать самые безрассудные вещи: пить ледяную воду, когда вспотеешь, постоянно находиться на сквозняке, пить всякую грязь — и все равно ни за что не сдохнешь.

Теперь Башир ворочался не один. Все, как по команде, начали возиться, кашлять, перешептываться в темноте. И парнишка проснулся.

— Который час?

Башир посмотрел.

— Без пяти одиннадцать.

— А!

Окно вываливало на них холод целыми лопатами, возами. Послышались шаги. Тяжелые. Размеренные. Едва они раздались за дверью, как все замерли. И кашель у всех как рукой сняло.

Дверь резко отворилась.

— Мезуед Али.

Голос профессионально четкий, безразличный… и ясный, как на перекличке: надо ведь, чтобы его слышали.

Колени парнишки судорожно притиснулись к спине Башира. Тихий растерянный голос отозвался:

— Здесь!

Фонарь пошарил в потемках своим белым лучом и в одном из углов отыскал хозяина голоса.

— Давай шевелись!

А он едва двигался. Фонарь, вспыхивая, вырубал из плотного мрака то отвисшую челюсть, то глаза, запавшие глубоко в орбиты, то безнадежно поникшие плечи.

Словно слепой, который неуверенными движениями ищет, за что бы уцепиться, он заковылял к двери… уже неживой!

В темноте послышался голос:

— Будь мужчиной!

— Эй, Пепе, — снова позвал Пижон.

— Закрой пасть!

Пижон умолк.

— Может, ты дашь нам поспать?

И хотя Пижон ничего уже не говорил, все продолжали шуметь. Услышав первый крик Мезуеда, они смущенно замолчали. Теперь Баширу стало жарко, только ноги оставались ледяными. Мезуед не все время кричал… И под конец это был уже не крик боли, а нечто похожее на вой животного.

Прошел час, и голос умолк. В темноте опять раздались покашливания. Так продолжалось минут пять. Чего только не выскажешь кашлем! Башир уже легко понимал этот язык. Кашель одного говорил: больше не кричит — значит, умер. Другой в ответ кашлял: не думаю, он, должно быть, просто потерял сознание. Кашель того, кто говорил: «Будь мужчиной!», спокойно констатировал: он ничего не сказал. И опять шаги за дверью. Тяжелые. Размеренные. Кашель-разговор продолжался, его участники как будто хотели показать, что им все равно. Дверь открылась. И стало тихо.

— Лахрэш Муса.

Парнишка вскочил, словно внезапно отпущенная пружина.

— Что? — спросил он, потерянно глядя в сторону Башира. — Что он сказал?

— В чем дело, Лахрэш Муса? — почти завизжал пар а .

— Здесь я! — ответил степенный голос.