Нина Воронель - Глазами Лолиты

Записку от матери! Ничего хуже она не могла придумать! Моя мать, которая только и ищет, в чем бы меня обвинить, так и разогналась писать оправдательные записки! Я решила подождать — а вдруг пронесет? В первый день все было тихо, а на второй воспитательница поймала меня в коридоре и приперла к стенке: гони записку от матери или спускайся на класс ниже. А матери как раз того и надо, чтобы я спустилась хоть на класс ниже, если не совсем под землю.

Выхода не было, пришлось написать записку самой. Для убедительности я написала ее самым отвратительным почерком с русским акцентом и сделала в трех строчках восемь орфографических ошибок. Но, наверно, ошибок я сделала недостаточно, потому что воспитательница вызвала Инес в школу и предъявила ей записку.

Мне повезло, что Юджин был дома, когда Инес вернулась из школы. Даже трудно представить, сколько шкур она бы с меня спустила, если бы мы при этом остались с ней наедине. Сколько дурацких выражений есть в их великом русском языке! Я иногда удивляюсь, зачем они с Габи непрерывно забивают мне голову этой ерундой. Ну как, например, можно спустить с человека семь шкур, когда научно доказано, что у него есть всего одна?

Но не будь рядом Юджина она эту одну спустила бы с меня точно, да так, что мало бы не показалось! Она вся полыхала зеленым огнем, когда ворвалась в дом после разговора с воспитательницей. В волосах ее, вставших дыбом, то и дело вспыхивали молнии, не говоря уже об адском огне, горевшем в ее глазах. По-моему, она первый раз в жизни не обрадовалась при виде Юджина, а разозлилась, что он путается под ногами и мешает ей расквитаться со мной за все — за то, что я моложе ее, за то, что Юджин со мной дружит, за то, как я обозвала ее тогда на иврите, и в последнюю очередь, за подделанную записку, которая чудесным образом не загорелась в ее раскаленных пальцах.

За подделанную записку она должна была бы быть мне благодарна — без этой липовой бумажки у нее бы не было повода объявить меня неисправимой малолетней преступницей и сплавить с глаз долой. А именно это она придумала — я иногда думаю, уж лучше бы она спустила с меня мою единственную шкуру, чем сделала то, что подсказало ей желание выставить меня из дому куда угодно, лишь бы подальше от Юджина.

В первый момент она с трудом сдержала невольное движение руки, занесенной для оплеухи, во второй сдержала язык ядовитой змеи, готовый выбросить в меня хорошую порцию отравляющего вещества, а в третий вдруг сообразила, какую пользу из всей этой катавасии можно извлечь. Я почти прочла ее мысли, когда вся ее ярость вдруг опала, и колесики в ее мозгу закрутились так явственно, что стал слышен их шорох — или они работают беззвучно? Во всяком случае, молнии в ее волосах погасли, искры в глазах потухли, гневный оскал сменился торжествующей улыбкой:

«Все, дорогая дочь, твоим играм пришел конец, — припечатала она тихим ровным голосом. Даже Юджин вздрогнул, услыхав этот голос, такая в нем скрывалась угроза, а у меня просто мурашки по спине побежали. — С меня хватит. Я отдам тебя в интернат для трудно исправимых детей».

И вот я в интернате — правда, для обыкновенных детей, а не для трудно исправимых. Загнать меня в интернат для трудно исправимых Инес не удалось, хотя она прямо из себя выпрыгивала, чтобы этого добиться. Кому-то со стороны могло бы показаться странным, зачем ей надо сунуть меня в такое место, чтобы вокруг были одни наркоманки и малолетние проститутки, но мне-то все было ясно: такой интернат хорошо охраняется и оттуда непросто выскочить. А в ее бедной голове все время гвоздит мысль, что я только о том и думаю, как бы тайно устроить свидание с Юджином.

Но членам комиссии объяснить свои страхи она не посмела, хоть накатала при помощи Габи длинную телегу о моей преступной натуре. Хотя Габи была ужасно против всей этой затеи, она не осмелилась отказать Инес и отредактировала ее чудовищный поклеп на меня, в который та даже включила мой прошлогодний скандал в летнем лагере.

Узнала я все это, когда меня вызвали на комиссию, отбирающую преступных детей в интернат. Инес при этом не пригласили и даже запретили меня сопровождать. Мне очень не хотелось в это преступное заведение, и я надела на комиссию свое лучшее лицо, кроткое и наивное. Комиссия состояла из троих, или трех, надо спросить у Габи — двух красиво причесанных дам и одного немолодого лысого мужчины с седой бородкой.

Как только я увидела этого лысого с бородкой, я сразу решила работать на его симпатию — дамы вполне могли решить дело против меня, но такого пожилого и лысого нужно и можно было привлечь на мою сторону. Отвечая на их коварные вопросы, я смотрела только на него и видела, как он тает от моего чистого детского взгляда. В результате моих искренних ответов возник образ интеллигентного ребенка, затравленного жестокой матерью, — тут и притворства никакого не было, а сплошная правда жизни.