Мартина Боргер - Кошачьи язычки

Я ведь тоже так поступала, что греха таить. В театр, в Гамбург, я приглашала только Клер. У Папашки с Мамулей был абонемент на первое воскресенье месяца, и если они не могли пойти сами, отдавали его мне. Додо, конечно, знала об этих походах, и она с радостью присоединилась бы к ним, хотя любила повторять, что ей насрать на воскресные тусовки бюргеров. «Насрать» было тогда ее любимое слово. Еще она говорила, что ей жалко актеров, которые, как шлюхи, вынуждены продавать себя этой расфуфыренной и невежественной публике.

С другой стороны, какие-то штучки я откалывала только на пару с Додо. Точнее, Додо на пару со мной. Потому что обе мы понимали, что Клер будет нам только мешать. Например, в аптеке Шуппенхауэров на Фальтскамп, когда Додо учила меня воровать губную помаду. Там требовалась я: Клер обязательно заставила бы Додо вернуть добычу, а я держала язык за зубами. Додо и наши с ней проделки значили для меня гораздо больше какой-то там морали. Честно говоря, годы спустя я страшно обрадовалась, когда Шуппенхауэры продали свою аптеку какой-то парфюмерной торговой сети, избавив меня от леденящей тревоги, возникающей где-то в затылке каждый раз, когда я заходила к ним что-нибудь купить: «Ну, фрау Умница Шульц? Думаете, мы ничего не замечали, ха-ха?»

Конечно, мы постоянно соперничали между собой. Но это нормально, все девочки состязаются друг с другом в этом возрасте. И неправда, что они никогда меня по-настоящему не любили, чушь, не хочу в это верить. Мы были и остаемся подругами — и баста. А то, что иногда мы вредничаем, это тоже нормально.

И букет фиалок я купила не для себя. Я хотела порадовать Клер, потому что они того же голубого цвета, что и ее глаза. Меня серьезно беспокоит ее состояние. Того злосчастного супа она проглотила всего пару ложек, и дело, конечно, не в нем. Финансовые проблемы? Вряд ли, ведь она живет на широкую ногу. Отнесу ей букет фиалок и заодно узнаю, что случилось. Спокойно, без Додо. Заставлю ее разговориться. Как тогда, в поезде, когда мы возвращались домой из театра, и она рассказывала мне, как собирается дальше жить, у нее всегда были грандиозные планы, она читала биографии художников и статьи о тенденциях в современном искусстве и при любом удобном случае ходила на выставки. Она всегда верила, что у нее будет интересная работа, и это вызывает во мне искреннее восхищение, потому что она достигла своей цели. Потому что давно и уверенно идет по выбранному пути.

Мне даже кажется, что она в каком-то смысле обрадовалась, освободившись от этого Филиппа Пиларди. Трудно представить себе Клер в роли жены и матери, охотно жертвующей собственными интересами ради интересов семьи. Клер и грудной младенец? Клер и взрослеющий непослушный сын, целиком и полностью занимающий ее внимание? Невозможно. Клер и дочь, которая не ест овощи, ни вареные, ни сырые, и вылавливает из супа морковку, отчего суп, разумеется, стынет? Клер и мужчина, который выходит из себя, потому что его рубашка не выглажена, и дряхлеющие свекор со свекровью, которым надо стричь ногти на ногах и менять белье? И так день за днем, так что на себя времени вообще не остается? Это не для нее. Она должна быть рада, что ведет тот образ жизни, который ей подходит. Наверное, стоит ей об этом сказать, только осторожно. У нее все основания быть благодарной судьбе.

Он спас меня, этот незнакомый мужчина, явившийся с клещами и без лишних слов взломавший мой чемодан. А я даже не дала ему на чай, настолько все на свете мне стало безразлично. Я перестала что-либо воспринимать. Или обо всем забываю? Потому что так хочу забыть, все забыть, а особенно — тот снегопад в Дании, когда снежинки, кружась в неостановимом танце, покрывали землю белым ковром. Белое покрывало, белые холмы и пригорки. Белое забвение, безмолвное, безразличное…

Будь я умней, не прятаться стала бы от Норы, а прихватила бы ее с собой. Если я не найду эту сумку, чем я, спрашивается, буду расплачиваться с таксистом? Но это сильнее меня, от одного вида этой ханжи меня тошнит, особенно после ее выступления за завтраком. Фу-ты ну-ты, прямо генерал-фельдмаршал. Ладно, после того как она увела у меня Ахима, она диктует правила игры. Но что касается женской солидарности — тут уж извините.

И эта ее манера постоянно требовать проявлений любви. Смотрит так, будто нож тебе в спину втыкает. Конечно, я торопилась дотащить Клер до отеля, боялась, вдруг опять хлопнется в обморок. Но фрау Клюге это объяснять бесполезно. Она же должна всеми командовать: быстрее, медленнее, а главное, так, как она решила. И все ради чего? Чтобы в тысячный раз удостовериться: наша дружба неизменна, ей каждые три часа надо в этом убеждаться, тьфу!