Мартина Боргер - Кошачьи язычки

По пути в отель мы не обменялись и парой слов. Клер выглядела, как всегда, может быть, чуть бледнее обычного.

— Это все вчерашний суп — «бихун», — сказала она. — Не волнуйся, со мной уже все в порядке. — И замолчала.

Что же они целых полчаса делали в туалете? О чем говорили? Я здесь — третий лишний, и они ясно дали мне это понять. Обе. Идут со мной рядом, но витают где-то вдали.

Я приостановилась — левую икру свело судорогой. Надо будет купить магния. Это у меня от матери, слабые мышцы. Пока играла в теннис, было еще ничего, а теперь все хуже и хуже. Но почему они меня не подождали? Идут себе вперед, рука в руке, как две маленькие девочки. Словно время вернулось на несколько десятилетий назад. Опять они проносятся мимо меня, щебеча и хихикая на ходу, а я стою и глотаю обиду. Мне приходилось бежать за ними вдогонку, запыхавшись, семенить рядом, приноравливаясь к их быстрому шагу.

— Над чем это вы смеялись?

Они обменялись взглядами и загадочно улыбнулись друг другу:

— Да так, ничего особенного.

А ведь это я первая подружилась с Додо, а Клер потом ее у меня увела. Додо совсем перестала приходить к нам с ночевкой, зато время от времени, когда позволял господин Баке, ночевала у Клер. Я догадывалась, о чем они болтали, перед тем как заснуть. Додо даже давала Клер читать свой дневник. Я дневника не вела, но попросила, чтобы мне к Рождеству подарили тетрадь для него. И Папашка преподнес мне роскошную записную книжку — в кожаной обложке, с замочком, ключ от которого я повесила на длинную цепочку и носила на шее. Они его видели, но ни одна из них ни разу не попросила меня отпереть замок.

Позже, когда нам уже исполнилось по шестнадцать или семнадцать, Баке чуть ослабили поводья, да и Додо могла делать что хотела, и в пятницу по пути из школы я часто спрашивала их, что они собираются делать в выходные. «Да так, ничего особенного». Понятно, я спрашивала не об обычных делах — убраться дома, пойти в гости к родственникам, помочь родителям в саду, математику зубрить. Но когда я звонила — в основном Додо, — никогда не могла застать ее дома. «Они с Клер уехали в Гамбург».

Или ушли в кино, в бассейн, кататься на коньках или на велосипеде. Ни разу не позвонили мне, ни разу не предложили: «Хочешь с нами?» В понедельник в школе на мой вопрос, что они делали в Гамбурге, они неизменно отвечали: «Да так, ничего особенного». Другими словами: ничего, что касалось бы тебя. А физику списывали у меня. Обе.

Проглотить предательство — одна из самых трудных вещей в жизни. Память о нем никогда не исчезает бесследно, она, словно стрела с отравленным наконечником, навсегда остается в теле. Как ни старалась я забыть свое унижение, любая мелочь помимо моей воли снова возвращала меня к нему. Я до сих пор не могу без боли вспоминать о той единственной попытке, которую я предприняла, чтобы вырваться из навязанной мне жизненной схемы и следовать своим чувствам. Своему истинному предназначению, как мне, в моем безумии, тогда казалось. Это была горькая пилюля. И мне не с кем было поделиться своим горем.

После той ночи с Лотаром я ждала его звонка, как никогда и ничего не ждала в своей жизни. Я ни капли не сомневалась, что я — женщина его судьбы, и сознание этого переполняло меня удивлением, радостью и желанием. Утром я вышла на лестницу, уселась верхом на перила, прижалась к ним ртом и принялась шептать: «Я-люблю-тебя-я-люблю-тебя-я-люблю-тебя». Я была в халате, после ванны, только что отнесла детям завтрак. От влаги моего жаждущего лона на красном дереве появились мокрые пятна. Я была словно в горячке.

Удивительно, но наутро, когда Ахим вернулся из поездки и обнял меня, он ничего не заметил. «Все о’кей?» — спросил он. Стандартный вопрос, на который не требуется ответа, потому что между нами все всегда было о’кей. Он привез мне старую чашку мейсенского фарфора с цветочным орнаментом. У нас таких скопилось уже с дюжину.

Лотар долго не звонил. Я находила тому тысячу объяснений, и мне не приходило в голову позвонить ему самой, хотя желание час от часу становилось нестерпимее. Наверняка, думала я, он ищет выход из создавшейся ситуации, может, он побывал у адвоката, может, подыскивает для нас квартиру. Скоро он позвонит и скажет: «Приходи, Нора. Приходи навсегда».

Наконец я не выдержала и написала ему письмо, которое отправила на адрес его кабинета. Это было любовное письмо, полное моей тоски по его пушистому затылку и прочим частям его тела и безмерного удивления, что после стольких лет блужданий мы все-таки нашли друг друга. Я с радостью сожгу за собой все мосты, писала я. О детях я не упомянула ни слова, потому что понимала: если Ахим будет чинить препятствия, я брошу детей. Это правда. Я с радостью предала бы своих детей. Я была невменяема.