Мартина Боргер - Кошачьи язычки

Нора убеждена, что я спасла ее от самого страшного бедствия. Подумать только, что у нее за жизнь, какой-то тепличный режим, с ума сойти.

— Обрати внимание, — сказала я, — ты по-прежнему имеешь успех у мужчин. Даже у сопляков до тридцати.

Она сделала жалкую попытку улыбнуться, но ей все это вовсе не показалось таким уж веселым. Клер вообще никак не отреагировала на происшествие. Молча топала за нами в своем шикарном белом пальто, на расстоянии, разумеется. Невозмутимая, как всегда. Интересно, она вообще-то врубилась в то, что случилось? Или Ледяная принцесса снова парит в высших сферах?

Для поддержания тонуса мне не помешало бы пропустить еще стаканчик, можно в баре отеля, но Нора торопится в постель. Сопляк основательно испортил ей настроение, но и отключиться от этой темы она не в состоянии, еще бы, такой опыт! Боже мой, в каком мире живет эта женщина!

— Как ты его ловко отшила, Додо, — повторила она в десятый раз. — Я бы так ни за что не смогла.

Ну, с меня хватит.

— М-да, — буркнула я. — Все-таки иногда полезно иметь подругу из низов?

Она замерла.

— Из низов? — переспросила она, как будто и слова такого никогда раньше не слышала. — Но я никогда так о тебе не думала! Правда, нет!

Ах нет? Пускай не рассказывает мне сказки! А то она не замечала, как ее чопорные родители, Папашка с Мамулей, смотрели на меня, и на Ма с Хартмутом, конечно, тоже, — как на сброд. Ма с ее разводом, дети целый день без присмотра, брошенные — ни воспитания, ни манер, предпоследняя ступень социальной лестницы, ниже только алкаши и преступники. А вдобавок ко всему вскоре выяснилось, что Хартмут — гомосексуалист, ах, какой скандал! Норина мать, конечно, никогда не питала восторгов от того, что ее единственная и горячо любимая дочка выбрала в подруги меня, но раз уж изменить она все равно ничего не могла, то пришлось ей махнуть рукой на свои социальные предрассудки. Каждую пятницу они кормили меня обедом, питательным и полезным, благотворительность, так сказать.

Чаще всего после этого я оставалась у них ночевать и спала в Нориной комнате на розовой кушетке в оборках. Ма, конечно, радовалась, что я так славно устроилась, да еще под присмотром, потому что это означало, что по пятницам она могла работать на час дольше обычного. Хартмут был парень самостоятельный, его она не боялась оставлять одного. Она действительно испытывала благодарность к Тидьенам за их христианское милосердие. Ну а я, разумеется, держала хвост пистолетом и никогда не рассказывала ей, как мне противно — вечно ловить на себе взгляды, которыми обменивались Норины старики, когда я роняла еду или говорила с набитым ртом: нет-нет-только-не-делай-пожалуйста-замечаний-это-ребенок-она-еще-ничего-не-понимает.

И эти чертовы подарки, которые мне преподносила Мамуля , в основном Норины обноски, она ведь крупнее и ростом выше, с важностью изрекала фрау Тидьен. Я брала это старье и говорила спасибо, а дома запихивала в шкаф, с глаз долой, скорее я вышла бы на улицу голой, чем напялила бы на себя эти тряпки, в которых Нору видела вся школа. Гораздо охотнее я рылась на чердаке в старых платьях матери, чтобы сварганить из них что-нибудь для себя. У нас была швейная машинка, с которой я прекрасно управлялась, может, порой я выглядела нелепо, зато чувствовала себя вполне комфортно, по крайней мере, у меня был стиль, чего, вот ей-богу, нельзя было сказать больше ни о ком из девчонок, кроме Клер, конечно.

Но самым мерзким в ночевках у Норы были не придирки ее матери. Больше всего я ненавидела этот якобы приветливый и терпеливый тидьеновский тон. Все их бесконечные «спасибо-пожалуйста». Помню, как-то среди ночи я пошла в туалет и оттуда услышала, как старая Тидьениха впаривает своему мужу, что, дескать, у меня потертая зубная щетка и что она должна приучить меня чаще принимать душ. «Ты бы видел ее нижнее белье, Карл-Август, это нечто ужасное». Я проскользнула в Норину комнату, снова легла на кушетку, но сначала натянула под ночную сорочку свои застиранные трусы. Потому что боялась, а вдруг они и правда припрутся осматривать мои вещи. Я чувствовала себя грязной, хотя белье, как и Нора, меняла каждый день, разве что мое было кое-где заштопано да резинка подрастянулась.

На следующий день за завтраком я не могла смотреть им в лицо. Я попрощалась, вежливо поблагодарила их и больше никогда не оставалась в этом доме на ночь. Ma этого, конечно, не поняла, ведь Тидьены так хорошо относились ко мне. Тогда я сказала, что просто скучаю по дому, и она успокоилась. Нора, конечно, тоже ничего не уразумела, для нее пятницы всегда были Highlights [15] Здесь: светлые дни (англ.). недели, и она все пыталась меня уговаривать, но я не поддавалась. «Ты можешь переночевать у меня», — сказала я ей как-то, но, ясное дело, никто бы ей не позволил, старики Тидьены наверняка думали, что мы живем в какой-нибудь убогой, замызганной конуре, посещение которой может повредить их ненаглядной доченьке. Старуха Тидьениха ни разу не снизошла до того, чтобы к нам зайти, хотя разве это не нормально, познакомиться с матерью лучшей подруги дочери? Но куда там. Ma не была для них comme il faut [16] Здесь: приличная женщина (фр.). — и этим все сказано.