Ханне Эрставик - Пасторша

— У нас есть землянка в горах. Юн-Эгиль с собакой отправились туда.

— Да, — сказала я.

Я слышала тиканье кухонного будильника, он стоял на маленькой полке над плитой, оставалось чуть больше десяти минут.

— Это была ее собака, — сказала мать. — И вот они поехали в землянку.

— Да, — сказала я.

— Эту собаку купили для нее, — сказала мама.

Я представила их идущими по дороге, девушку в красной рубашке в клеточку и рядом с ней легко бегущую собачку. И как девушка приходила домой после работы. Собаку, возможно, привязывали где-то, или она бегала свободно. Как собака прыгала от радости и наскакивала на нее. И как она наклонялась к ней, обнимала ее сильное теплое тело и смеялась.

Я стояла на ступеньках около дома. Было холодно, молнию на куртке я застегнула до горла. Вдалеке видны были фары автомобиля, ехавшего вдоль фьорда из города.

Я съела пирог, маленькие часики зазвонили, и она вынула что-то из духовки. Затем она достала из холодильника еще тесто, залила в форму и поставила в духовку. Завела будильник и поставила его на полку над плитой, на то же место, в угол, так чтобы видеть из-за стола.

На окне висела гардина в тонкую голубую полоску, собранная в дугу голубой лентой с бантиком. Мать скрутила сигарету. Вытащила тяжелую стеклянную пепельницу и закурила.

Моя рука лежала на столе рядом с ее руками. У меня всегда холодные руки. Но это тебя не извиняет, Лив, сказала я самой себе. И ничего не объясняет.

Я спустилась по ступенькам и пошла к машине, открыла дверцу и села за руль.

Кристиана тогда взяла меня за руки, когда мы возвращались в машине. Я очень замерзла после долгого пребывания в монастыре и стояния на холодном пронизывающем ветру, растирала руки, дышала на них и грела об штаны.

— Иди сюда, — сказала Кристиана и кивнула на мои руки. Я протянула руки. Она придвинулась ко мне и приложила их к своим щекам. Я подумала, что ей, наверное, больно, ведь руки такие холодные. Но она прижала их к щекам и накрыла своими руками. Тихо сидела так и смотрела на меня, она вся была такая теплая.

Но вдруг делалась такой холодной, как лед. Пожимала плечами и стряхивала то, что я пыталась сказать, так что мои слова падали на землю между нами и исчезали.

Я много раз об этом думала — что на нее нельзя опереться. Помни это, Лив. И ничего не жди. Бери то, что тебе дают, и не жди ничего больше.

А я ждала чего-то большего.

Я, которая даже не могла протянуть свою руку. Ни тогда, ни сейчас, год спустя.

А могла ли Кристиана опереться на меня? Она казалась такой сильной, она так многого добилась, приняла столько правильных решений, в одиночку создала мастерскую и театр. Да разве ей нужна была чья-то помощь, маленькой и решительной Кристиане?

Оказалось, она тоже во многом нуждалась, но я этого не почувствовала. Я вспомнила ее дикий, дурацкий смех, который она натягивала на себя, как пленку, крутясь и наматывая слой за слоем, как будто заворачивалась в гардину. Вдруг мне пришло в голову, что она смеялась, когда стрелялась. Она просто больше не могла выдержать и захотела пробить дырку в смехе, пробиться через пленку и найти самое себя. Или пробиться к другим, может быть, ко мне? Вообще к чему-то? Я представила удивление в ее глазах, когда оказалось, что она добилась своего, что нашлось такое, что пробило все оболочки и проникло в нее. Но в тот момент она уже была, мертва.

Я включила зажигание, развернулась и поехала назад в город. Я не знала, что мне делать.

Ибо с Кристианой все было трудно не только в этом. Она занимала две радикально противоположные позиции одновременно. С одной стороны, она вроде была против церкви, против догматической системы, однако сама постоянно об этом говорила, горячилась, обсуждала со мной Святую Троицу и что такое милость Божья, спасение. А когда мне предстояло во время экуменических дней отслужить литургию — я к ней долго готовилась, — Кристиана пришла ко мне накануне вечером. Было уже поздно, я открыла дверь и увидела ее — маленькую, хрупкую и стройную, с большим желтым чехлом для одежды в руках. Только открыв дверь, я почувствовала, в каком спертом воздухе я сижу в своей комнате над книгами. Она протянула мне чехол и прошла за мной в комнату. Стояла и смотрела, как я положила чехол на кровать и стала раскрывать молнию, и что-то говорила со своим мягким акцентом. Это был бессвязный рассказ о поездке, о придорожной закусочной, о представлении, над которым она работала, все это не имело никакого значения.