Лондон - время московское

Идут годы, старшая дочь моя Алисс поступила в университет, где готовят будущих официанток со знанием испанского и каталанского языков, и бывают дни, когда после занятий Алисс дожидается старик-отец, и тогда почтенная и величавая старость прогуливается об руку с наивностью первоцветения юности, и так уморительны, так смешны мне жалобы Алисс на физкультуру:

— Почему ты все время смеешься? Ты не представляешь, как она непонятно объясняет: бежишь до штрафной, пас до диагонали, она возвращает, в кольцо, она снимает, спиной назад, пас, забивает, полный круг — поехали! Я не понимаю ни слова…

— Милая моя, какая же ты у меня еще маленькая…

— А знаешь, как ругается? Говорит: сейчас как врежу! Китайцу сказала: ты что, мало каши рисовой ел? Прекрати немедленно смеяться.

— Ох, не могу, ты просто еще не знаешь, каких действительно страшных испытаний может быть полна жизнь, какие страдания выпали твоему отцу…

— И с бретельками не разрешает. Это, говорит, не спортивная форма! Чуть что: закрой рот. Мне все время кричит: подает безобразно, ноги не сгибает, больше не возьму в первый состав, а как подам хорошо и все мне хлопают — упорно смотрит в журнал.

Глаза Алисс пылают возмущением, а я отворачиваюсь и прикусываю губу, чтобы не расхохотаться в голос: дети…

— Говорю ей: Светлана Михайловна…

— Надо же, Светлана Михайловна. И мою так звали — вот забавное совпадение. Моей, должно быть, лет девяносто, навряд ли жива…

— Сказала, что двадцать лет отработала на журфаке.

Я остановился, вернее — у меня отнялись обе ноги, и язык, здания и деревья сдвинулись и поплыли вокруг, а я не мог шелохнуться, чуя стремительное падение температуры тела и примерзание языка к зубам:

— Ты, надеюсь, о, ради всех святых, Алисс, ты не…

— Я говорю: мой папа там учился.

— О боже!!! Ты ведь не называла фамилии?!

— Сказала. Она так пожала плечами: смутно помню.

— И она… Где-то рядом?!

— Ну, может, выйдет сейчас. Может, нет.

Я оглянулся: до Вернадки бежать далеко, и местность открытая, крикнет в спину, Ломоносовский скрывает забор, прутья частые, не протиснусь, даже если разуться и куртку скинуть, залезу под строительный вагончик и лягу мордой в снег? — но тут крутятся собаки, начнут лаять или подлезут понюхать или лизнуть, прыгнуть в траншею теплотрассы и пробежать по трубам, да там глубина три метра — я не вылезу, времени нет, я перебежал дорогу и присел за машину, запорошенную снегом: ладно, ладно, отобьемся; Алисс пришла за мной следом, у нее были испуганные глаза:

— Папа, что с тобой?

— Зачем было говорить про меня?! Сказала бы — сирота! Да сядь и не высовывайся! Тихо!

— Она же сказала, что смутно помнит…

— Света тебе еще и не то скажет! Знаю я все эти подходы… Ха! Но тут ей ничего не обломится, — я зачерпнул горстку снега и бросил в рот, вода есть, не пропадем.

— Прошло столько лет… Что она тебе может сделать?

— Светлана Михайловна может все! Скажет: чего пузо наел? Даю месяц, чтобы десять кило сбросить. Чего сутулый? Небось, не плаваешь, и спина болит? А когда мне плавать? Карта в клуб есть, но, кажется, просроченная. А Света обязательно проверит! Никогда больше не подойду к “Университету”, никогда больше не поеду по красной ветке! Во попал…

— Бедный папа, — Алисс с тревогой наклонилась ко мне и погладила мои волосы рукой. — Все уже кончилось, все уже прошло, ничего этого больше не будет…

— Нет! Будет! Ничего не кончается. Плавать я буду. Хотя бы на море — до буйков и назад. Велотренажер можно купить. Жрать поменьше… Я видел в Интернете — шесть минут в день, и кубики накачать можно. Никаких тренажеров, только диван. Свете меня не взять! Тихо. Кажется, идет, — и мы замерли, склонившись головами друг к другу.

Тебя уже окружают вещи, которые кто-то выбросит после твоей смерти. Как ты не понимаешь, что время уходит… Сколько можно ждать? Пора действовать. Мне кажется, вы друг другу подойдете. Он как раз то, что тебе нужно.

За окном — кусок дома с лепниной, — голубка распустила крылья над терновым гнездом. Говорят, что в этом доме — масонский клуб.

— Господи…

— Ну чего ты?

— Страшно.

— Чего?

— Как-то страшно…

— Чего страшного-то? Пришла, встретились, поговорили и разошлись…

— Но я же его не знаю.

— Ну и что?

— Неловко…

— Чего неловко-то?