Михаил Климов - Старый дом

– А может, и больше, – добил приятеля Слава, – я еще не все просмотрел, поэтому это только первая прикидка…

– Вот это?

– Угу…

– Но ведь это хлам… – почти шепотом сказал бедный риэлтор.

Он взял со стола ту же книгу и начал разглядывать, для чего ему почему-то вздумалось крутить ее в руках, как если бы это было написано на клинописи цивилизации майя – не знаешь даже с какой стороны смотреть…

– С точки зрения лоха – да… – согласился Прохоров. – Но вот то, что ты держишь в руках, – первая книга Бенедикта Лившица. Тираж сто экземпляров, запрещена цензурой. По ее требованию Лившиц перепечатал два стихотворения, но потом все же и в таком виде она была запрещена. Я еще не смотрел, вполне возможно, что у Володи как раз первый вариант, который вообще не встречается, хотя в любом виде книжка практически ненаходима…

– Да… – протянул Александр и аккуратно положил тоненькую книжечку на стол. – А эта?

Прохоров протянул руку и взял сборник у приятеля. Поскольку у «зятя» все его сокровища, чтобы не повредить, были обернуты в кальку, то для того, чтобы понять, что именно он держит, Славе потребовалось взглянуть на титул, после чего в голове у него мелькнуло: Сон в руку…

Потому что держал он виденную недавно во сне книжку Хабиас-Комаровой «Стихетты».

– О, это знаменитый предмет, – сказал он, – и для меня значащий. Тридцать пять лет назад мне ее впервые заказали, и до сих пор я так и не смог этот заказ выполнить. А вообще посмотри сюда…

Он снял кальку с обложки и показал приятелю – никаких сомнений не было, что на обложке был изображен несколько стилизованный мужской член.

– Фига себе… – только и сказал Александр.

Прохоров положил книжку на стол, начал просматривать то, что еще оставалось в коробке, когда услышал голос приятеля:

– Да, тут и внутри то же самое, что снаружи… Наверное, тоже цензура запретила, и поделом… Бред какой-то, хоть и матерный…

Прохоров сам не был любителем такой литературы, когда до смысла надо долго и трудно докапываться, но хорошо понимал, что тут он сам – лох, а потому вступился за Хабиас:

– Она отсидела вместе с мужем два месяца в тюрьме… Но, как я понимаю, эта ее книга для истории культуры имеет немалое значение…

Он выворотил из коробки самую нижнюю огромную книгу и даже сам удивился – это тоже стихи?

Оказалось – да, на титуле огромного тома значилось: Александра Милорадович «Сказки, переводы и стихотворения», Москва 1904 год. И посвящение: «С преданной любовью посвящаю дорогой матери. Село Ивановка».

– Вот це – дило… – сказал он самому себе почему-то по-украински. – Так вот ты какой – северный олень…

– Так ты что, – изумился Александр, – не знаешь эту книжку?

– Первый раз вижу, – восхищенно рассматривая бумагу ручной выделки, отличную печать и симпатичные рисунки. – Более того, никогда не слышал о такой…

– Ты – не знаешь? – недоверчиво переспросил риэлтор. – Так кто же тогда о ней что-то знает, если не ты?

– Володя, конечно… – отозвался Прохоров. – А вообще никто не может знать всех книг, их только в России, я думаю, было издано миллион названий…

– Ну ладно, – Александр даже головой потряс, словно пытался освободиться от наваждения, – мне пора ехать. И вот что я тебе скажу по нашим делам. «Зятя» твоего я никогда не видел, но когда встретитесь, передай ему поклон и восхищение: все документы собраны, все в абсолютном порядке. Нужно, конечно, кое что проверить, но в принципе, нам надо встречаться послезавтра, я все закончу и ты должен мне дать такую же доверенность, как он тебе. Остаешься здесь?

– Угу…

– Тогда я пошел… – Александр направился к двери. – А ты до послезавтра найди мне все документы по твоей квартире…

Приятель ушел, а Прохоров остался копаться в книгах.

И чем больше копался, тем больше понимал, что не имеет права не позвонить Упырю.

Даже если тот не сможет собрать нужных денег, Слава именно не имел права ему не позвонить.

А вдруг что-то придумает?

А если не позвонить, то Прохоров весь остаток жизни будет жить с ощущением, что обманул ребенка. Даже двух детей – Володю и Упыря…

Следующие несколько дней были посвящены Славой суете и беготне, зачастую просто бессмысленной.