Нина Садур - Иголка любви

Не держали б русские ковылей в домах, то и пили б меньше от тоски такой.

Но чем немцы лучше?

Русский быт, он и есть, какой есть. Ковыль нежный, бескровный, шелковый, русская рука бесхитростная нарвет простой букетик, а чтоб не такой грустный был, дико выкрасит. На самом деле пленила томная белесость ковыля, бесцветная его догадка о луне, седине. Мужик его назло покрасил. Пойдет, в сердцах, на полочку поставит.

Будет стоять, пока не изноет душа вся.

Немецкий толстый букет сухоцветья. В центре маленькие голубенькие — глазком. Глазок охвачен желтым, веселеньким, далее побурее, посуше цветом, посоломеннее, но форма цветков как была при жизни — вглядывайся уже в рисунок, отдохнув на простом голубом и яичном. Вглядываешься: тесно прижаты мертвые цветки друг к дружке и все вместе еще в елочку, и широкие листья запеленуты, а все это уже толсто, шарообразно, надолго, прочно. Такое не стыдно в гостиной поставить и на звонок легко, ласково захромать открывать. Германия вся в сухих цветах, в сухих венках. Это у них национальное.

В России помимо степей луга есть. Мне милей те, что тягой в болотце. Входишь в такой лужок с дороги, нечаянно, ненадолго, дотянуться до полюбившейся травинки, и не заметишь: ты уже весь в лугу, тут уже поздно — идешь и идешь, обреченный пройти его весь. Без любопытства, без особого внимания. Но он так лежит, что нужно по нему пройти. Ты идешь и опасность замечаешь почти что поздно.

Уже давно мокро под ногами, и почва коварно дрожит, проседает.

Но ты замрешь в тот миг, когда нога почует опасность, нависнет над бездной, прикрытой изумрудной нежной длинной травкой, а дальше просвет чистой, ничем не прикрытой воды. И давно она так?

Она недвижна. Она очень пугает. Ее не попить. И ты не выдай себя, не дернись, не пошатнись, она загляделась, а ты отступи назад. Потихоньку старайся ступать по своим же следам, думай слово «земля». Надо же, какая земля неточная. Живешь-живешь, возьмешь и зависнешь. Земля проседает. Что там под ней? Глубоко ли? Где одумается? На какой глубине затвердеет как надо? Что это за места — проседающие? Земля должна быть сосредоточенная. На ней вон сколько всего бегает. Земля должна быть земля.

И самая тонкая, напоенная небывалым светящимся изумрудом травка всегда в таких гиблых местах. Вот в этих местах обычно и растет высокая, с лиловыми метелками трава, которую тоже очень любит русский народ собирать в букеты. Но уже городской. Дачники. Икебана. Метелки эти тоже сродни ковылю, тонкие, шелковые, но высокие, их виднее, красивее они.

Я себе нарвала в Малеевке охапку такой травы. В электричке дурные дачницы пожилые очень меня одобряли. Я знала примету: сухие цветы, особенно такие вот метелочные, держать дома — к печали. Но лето уже кончалось, а мне не хватило, и я очень боялась зимы в этот раз, как она навалится на меня, станет пить из груди моей последний розоватый свет моих сил. Я поставила эту траву в глиняный горшок на полу, и, пока трава не засохла, букет был красивый, он пах лугом, а стебли были зеленые и метелки лиловые. И немножко болотным броженьем пах. Потом букет засох, и я часто на него поглядывала. Я все понимала. Я хотела выбросить. Я даже думала об этом. Я думала об этом часто. Почти все время. Думала чрезмерно. Но как-то так отвлекалась все время. Как подумаю: надевать сапоги, шубу, идти по грязному снегу на помойку, мимо лавочки, на которой тихие подростки с неподвижными глазами, как посмотришь, напорешься на взгляд, а у них еще детские лица, и мальчики из хороших семей, что они обо мне думают, еще не было Кирюши, он будет позже, они что, заранее знают? кто забил бродячую собаку? мальчики из хороших семей так не могут, это дворник — Рома-татарин, они один на один со своей проснувшейся кровью перемогаются, скорей всего ничего не думают, кто может предугадать лето, даже они не могут, просто не видят, их взгляд обратен — в навеки детство, в прощай… пойти на войну, не пойти. Там мороз. Лучше я полежу в оцепенении под пледом. А скоро фильм по телевизору. А печаль тем временем набирала силу. Примета сбывалась.

И к весне я уже была в полном плену ее. Когда настали живые, распахнутые денечки, я не смогла догадаться, что начинается новая жизнь и, значит, будет новая трава. Я пропустила ее. Не выбросила сухую.

За это все то лето меня водил один мальчик за руку.

Не смела я от него отойти ни на шаг.

Ослабленная, зимняя была кровь. Я не пыталась даже вырваться из настырных маленьких рук.

Средь пугливых колдовских хохлов.