Добрица Чосич - Время смерти

— Там утром многих побило, — прошептал раненый, не переставая рыдать.

Она выпрямилась и вышла в коридор. А что я делала сегодня утром? Легла на рассвете и будто провалилась. Я спала, а он шел в атаку под градом снарядов, а я спала, как я могла? Она остановилась на лестнице: в сумерках зажигали фонари, шумели санитары, стоны людей сливались со стонами животных. Раненые кричали, когда их снимали с телег и укладывали на носилки. Если с ним что-нибудь случилось, она сейчас же острижется, переоденется в одежду кого-нибудь из умерших солдат и ночью отправится на фронт. Сегодня же ночью. Дрожа всем телом, спускалась она по лестнице: об этом своем решении она не смела ему написать. А ведь хотела это сделать в каждом письме. Иных доказательств любви теперь ей было недостаточно. Сегодня она ему об этом напишет. Если его уже не привезли сюда. Такое веселое, шутливое письмо, каким было его последнее, впервые без подозрительной ревности, случайно не пишут. Герои веселятся, предчувствуя свою смерть. И тогда они добры и великодушны. Ей рассказывали об этом раненые.

Она шла вдоль телег.

— Есть тут кто из первого батальона пятого полка Дринской дивизии? Не сердись, солдат, брата ищу. Ответь мне, если знаешь, я тебе раны перевяжу. Где раненые из первого батальона пятого полка? Вы слышите, возчики?

— Эй ты, баба! Хороша ты, шибко хороша, только нет у тебя штанов, а на тебе чина, чтоб на нас голос поднимать!

— Есть, дядя, есть!

— Какой же на тебе чин?

— Восемнадцать лет мне. И я добровольно в санитарки пошла. А где твоя дочка, дядя? Что твоя сестра делает? Тебя, вот тебя, что ругаешься, спрашиваю!

И не дожидалась ответа. Перепрыгивая через дышла телег, обходя волов, ступая по навозу и лужам мочи, заглядывая в телеги, просила:

— Братья, кто знает поручика Владимира Тадича?

Раненые сердились, ругались, что их не уносили в помещение.

— Он у меня командиром.

— Когда ты последний раз его видел? — Она нагнулась к шепоту, доносившемуся из соломы с телеги.

— Утром. Как приказ пришел: первому батальону с позиции не сходить. А вчера с обеда до вечера у нас половину людей перебило. Меня под вечер зацепило.

— Что он делал, когда ты его последний раз видел?

— Ругал взводного из пулеметчиков. А потом побежал к нашему пулемету.

— И больше ты его не видел? Не слышал?

— Нет. Швабы полезли из рощицы, поле вроде зазеленело. И гаубица, стало быть, один к одному кладет. Тут мне ноги и подрубило.

Она подошла к стене и прижалась лбом к камню.

— Позовите полковника Павловича! Надо прекратить этот грай! — строго приказал Верховный командующий, стоя у окна рядом с Пашичем.

— Сейчас стемнеет, и птицы успокоятся, ваше высочество. Мы можем немного подождать, — сказал Пашич, возвращаясь на свое место за столом.

— У нас нет времени.

— На все есть время, престолонаследник.

— Зажгите свет! — распорядился Александр и закрыл окно. Прежде чем он вернулся на свое председательское место, Вукашин успел сесть на свое, в конце стола, не поднимая взгляда от пола: предстоит ли ему сделать ошибку, которую он никогда не сумеет исправить? Ничем. Люди сейчас не желают слышать разумного мнения; в общем страдании хотят общего, единого суждения. Он закурил. На потолке вспыхнул свет, линии и стрелки на карте боевых действий в Сербии словно попытались убежать с судейского стола, но, пойманные взглядами присутствующих, замерли, чреватые напряженностью. Он сделал несколько глубоких затяжек и словно бы захмелел. Но услышал четко:

— Вы мне, воевода, предлагаете капитуляцию? — произнес Верховный.

Вдоль судейского стола, по Сербии, между мундирами и сюртуками поползло молчание: Вукашин ощутил на своем лице его холодное короткое прикосновение. Свет навсегда сохранит все; у людей есть тени, двойники; судебная зала полна людей и теней. Он ощутил смутное желание взять за руку генерала Мишича, увидеть его глаза. Генерал задумчиво изучал сложенные пальцы своих рук. Глава правительства Пашич ногтем царапал край карты. Остальные не сводили глаз с бледного опухшего лица воеводы Путника, разглядывали его седую, старческую голову. А тот крепче оперся на стол и прокашлял с нескрываемым раздражением:

— Вы слышали факты. На основе их я делаю выводы. Это мой долг и мое право перед отечеством.

— Вы предлагаете просить мира у Австро-Венгрии? Отказаться от вековых заветов борьбы за свободу и единение? — Престолонаследник Александр взглядом бросил ему вызов, ерзая, едва удерживаясь на краю стула.