Добрица Чосич - Время смерти

*

Я вспоминаю, папа, о периоде твоей долгой депрессии, которая обеспокоила маму и напугала нас с Миленой. «Тебя опять обругали в газетах?» — собравшись с духом, решился я спросить тебя после ужина, за которым мы все четверо молчали. Когда мы остались вдвоем, ты мне, между прочим, сказал, что любовь к людям открыто и свободно могут выражать только поэты.

Не помню, что я ответил, но знаю, что был удивлен твоими словами. А ты добавил: «Потому что люди от поэтов ничего не требуют, а те ничем не рискуют в этой своей любви. Когда ты, сынок, ощущаешь потребность делать людям добро, ты делаешь это из чувства долга. Поскольку долг позволяет существовать твоей гордости и обеспечивает уважение к самому себе». Ты сказал мне правду.

Война — это атака на человека со всех сторон!

*

Нас разгромила германская артиллерия. Разбила обоз и лазарет, разметала наш батальон. Разрыла наши поля и нивы, раскрошила сливовые сады и леса.

У нас нет снарядов, чтобы отплатить.

Богдан в отчаянии мне сказал: «Любое неравноправие, даже в возможности убивать, унижает человека».

Я с этим согласен. Я все больше соглашаюсь с социалистами. Кроме их веры в будущее. В этом их храме я никогда не буду прихожанином.

*

До тех пор пока убивают, все равно по какой причине, люди не заслуживают уважения. Трусы мне противны, но и храбрецы не восхищают.

*

Мати, почему ты не обучила меня голодать? Неужели что-то было для тебя важнее в моем будущем, чем эта наука?

*

Смерзшийся мозг человека.

Мертвый солдат с расколотым черепом. Не знаю, чем можно так расколоть череп, чтобы открылись розоватые заледеневшие мозги?

Война — это раскалывание черепов. Растрата мозгов.

У меня, помнится, было когда-то намерение защитить в Сорбонне диссертацию о Свете.

*

После войны будет еще больше злых людей. Непорядочные станут еще более непорядочными. А несчастные — еще более несчастными. Поскольку любой человеческой возможности и потребности творить зло и любой нашей муке и печали война добавляет причину и право, они возвеличиваются и становятся неистребимыми. Нам следовало бы беспокоиться не только о том, как пережить войну, но и о том, как, злые и несчастные, будем мы жить и существовать после войны. Но воители не могут думать. Война им не позволяет.

Если б я не выдержал все это, как бы я потом жил?

*

Богдан сегодня ночью шепотом у меня спросил:

«Веришь ли ты по-прежнему тому философу, который считает, будто самые негромкие слова приносят бури, а мысли, приходящие ногами голубя, правят миром?»

Я ответил:

«Понимаю, что это ложь, но хочу в это верить. Пока хочу».

*

Мы с Богданом все меньше разговариваем. Не решаемся говорить о том, о чем в Скопле шептались целыми ночами.

Мы болеем войною, как болеем чумой, холерой или другими подобными смертоносными болезнями. Мы постепенно заражаемся жестокостью и убийством. И прикрываемся молчанием.

Выживший станет больным, калекой, безумцем. Европа станет неоглядной больничной палатой и лечебницей для умалишенных, где выжившие будут топить в сортирах своих лекарей. И те, что родятся после войны, по мере роста и готовности к мобилизации и службе в армии будут делать все, чтобы заболеть, сойти с ума, дабы медицинские комиссии признали их непригодными к службе. Люди будут счастливы оттого, что они больны и искалечены. Это единственное будущее, в которое я сейчас могу верить.

Об этом вчера вечером я говорил Богдану, когда мы, отступая, под австрийскими снарядами продирались оврагами. А Богдан молчал. Он молчал так, будто решил умереть.

*

По пояс в снегу я прислонился к дереву. Мороз не позволяет спать. Отдать жизнь за сон.

Кажется, так говорил тот самый разумный принц, которого терзал зов мщения за отца? А что бы сказал сей шекспировский принц, если б провел ночь в снегу на Сувоборе?

Мама, сегодня утром я видел вошь! Я поймал ее у себя на шее. У меня их множество. Но, поскольку мы мало спим, они мне не очень мешают. Только противно. Я не могу убивать вшей, хотя бы они обглодали меня до костей.

*

Как же наивна и безумна была та наша увлеченность войной, которой мы собирались отомстить за Косово, освободить и объединить сербство и всех южных славян. Как же никому не пришло в голову сказать и написать о том, что это освобождение и объединение может произойти только со вшами, в голоде, в бессоннице, с отмороженными пальцами и ушами?