Добрица Чосич - Время смерти

Мы жонглировали словесами о каких-то штурмах, героической гибели, сербской крови, славной кончине. Нас обманывали отцы и матери, учителя и поэты. Мы сами себя обманывали фатально и глупо. Таковы были наши военные приготовления. Однако они оказались недостаточными даже для одной-единственной атаки, для нескольких минут пребывания под неприятельским огнем.

*

Жуткий страх охватывает меня от собственных мыслей. Мама, если б ты знала, как опасно то, что таится у меня в голове.

*

Предатель — единственное человеческое существо, которое нужно ненавидеть. Но лишь после войны, то есть если сам не станешь предателем. Какая метель! Описания такой нет ни в одном романе. Может быть, ею окончится война.

*

С тех пор как я себя помню, я был недоволен собой. Сейчас этого нет! Сейчас эти причины из мирного времени лишены для меня смысла. Я стыжусь их. Я в самом деле не знаю больше, что я такое. Но знаю, что должен выдержать до конца.

*

Что есть человеческое достоинство? Неужели в ненависти, независимо от причин, можно быть исполненным достоинства?

*

«Сила — владычица мира, а вовсе не мысль». Верно!

*

Мокрый снег медленно заносит трупы возле меня. Не могу поверить, что мертвецы сами себе не противны.

Хаос в наших солдатских душах. Мы пока держимся на тоненькой ниточке своей веры. Человек — это чудо веры. И чудовище веры!

*

Целую ночь я думал о самоубийстве. Не вижу иного средства, чтобы освободиться от мук, страха, холода. Рассвело, вероятно, у меня отвалятся отмороженные уши и пальцы на ногах, а мне не хватает силы сделать самое легкое для окончания своей войны. И ради своего спасения. Стоики, рекомендовавшие самоубийство как средство избавления от страданий, если не были подлецами, не имели понятия о том, что такое страдание. Не существует страдания, которое желало бы, чтобы им одним все завершилось. Не существует! Это самое большое мое открытие на земле.

*

За свободу сражаются генералы, правительство, тылы. Мы здесь, на позициях, воюем за хлеб, теплое помещение и сон. Мы погибаем потому, что не можем делать ничего другого. Мы погибаем, поскольку это все-таки самое легкое.

*

Страдание порождает упрямство. Несомненно, существует сербское упрямство. А это качество, которое и слабым, и трусам придает силы. И величия!

*

Вечером тяжело ранило Богдана Драговича. Его куда-то унесли. Меня охватил страх, какого не приходилось до сих пор испытывать. Ночью я долго плакал. Оплакивал Богдана, а еще больше самого себя. Знай я, в какую сторону податься, до утра бы убежал отсюда. Ночь я провел как дезертир. День занялся такой серый, что никто не видит моих глаз и не увидит мою дезертирскую душу.

Отец, оставляю тебе завет: Савве Марину и Алексе Дачичу обязан ты моей жизнью после 26 ноября 1914 года.

Минувшей ночью солдаты убили ротного командира Луку Бога за то, что он поклялся не отдавать больше приказаний об отходе. Преступление ли это?

Вчера ранен командир батальона майор Гаврило Станкович. Это офицер, который своей жизнью оправдывал существование самого гнусного, что воплощает собой армия. Он неотделимо походил на человека, всецело заслуживающего уважения. Я не убежал из окопов только потому, что мне было стыдно перед ним, раненым.

*

Люди делают меня злым. Люди превратят меня в лжеца.

Не петляй! Это значит: ты создан, чтобы быть таким! Отчаяние сделает меня искренним.

*

Колонна исчезает в тумане, в снегу, в темноте. Тишина. Время остановилось. Я завидую деревьям. Клянусь мамой, я выдержу!

*

К чему все, чем я был, что я есть?

Родители мои, зачем вы меня породили? — спрашиваю я вас с Сувобора. В вас, таких добрых и разумных, откуда взялось столько равнодушия, чтобы меня создать?

*

«Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего» [79] Л. Толстой. Война и мир. Том I, часть 3, глава XIX. .

Меня пока не ранило, однако даже сегодня ночью я не верил, будто смертельно раненного Болконского мучает истина жизни. На войне мучает одна бесконечная печаль. Мрачная, очень мрачная.

*

Мы лежали в снегу у подножия длинного и голого склона. Выше нас — мадьяры и их костры, Луна иногда размывала тучи и освещала заснеженные горы. Тогда я смотрел в небо и вспоминал то небо и те тучи, которые видел раненый Болконский.