Добрица Чосич - Время смерти

— Сильно испугался, Драгутин, помнишь, когда в тебя стреляли ночью, а ты играл на дудке?

— Нет, господин воевода, не очень. Не боялся я. Такой уж у меня день выпал.

— Однако мог играть.

— Не знаю, ей-богу, не знаю, что со мной было. Теперь перед вами вроде и стыдно, что играл посреди тогдашней беды. Не знаю, что со мной было.

Воевода Мишич повторял про себя его слова: «Не знаю, что со мной было». Может, это и есть настоящее. Я тоже не знаю, что со мной было. В одиночку противостоять такому ужасу, такому отчаянию.

На берегу мутной Рибницы, на капустном поле, там, где из бежавшей очертя голову толпы он создавал и выстраивал батальон, из хаоса созидал порядок, лежали трупы: женщины, мальчишки, простоволосые старики. Меховые шапки надеты на деревья. Забавлялись убийцы или хотели запугать прохожих? Он придержал коня. И все остановились.

— Как будто поймали за кражей капусты в придворном огороде Франца Иосифа! — гневно произнес кто-то из офицеров.

Он поехал дальше, не хотел, чтобы разговор за спиной продолжался. Из дворов выбегали женщины в черном, ребятишки, старики, кричали вразнобой:

— Да здравствует сербская армия! Да здравствуют наши освободители! — а узнав его: — Да здравствует генерал Живоин Мишич!

Он собирался улыбкой им отвечать. Однако на домах, под крышами, свисали черные флаги. И как будто не было ни одного дома без такого флага. Отвечал приветствием, козырял, с трудом держась в седле — сказалась долгая езда и внезапно охватившая слабость.

В приказе по армии на завтрашний день он скажет: гоните их без остановки до Дрины и Савы. Гоните до последнего дыхания. Жестоко покарайте австрийскую карательную экспедицию. Покарайте их за то, что они пришли карать нас за нашу решимость жить.

Люди выбегали на дорогу; мужчины несли кружки с ракией, женщины в фартуках — хлеб, яблоки и чернослив. Узнав его, выкрикивали его имя.

Покарайте их, но справедливо. Победа, лишенная справедливости, не победа. Кто умеет только ненавидеть, не может быть справедлив. А можно ли и каким образом в эти дни быть справедливым?

Он проезжал мимо двора, где несколько человек окружали некрашеный гроб с покойником; надрывно голосили женщины, детишки словно прилипли к стене дома, и один-единственный мужчина склонился у изголовья, держа в руках свечу.

Как быть справедливым после стольких смертей?

Он едва дождался, когда можно было спешиться перед зданием общины.

Старики целовали офицеров, их лошадей, взволнованно, давясь рыданиями, выкрикивали его имя, здороваясь, долго не выпускали руку; ребятишки сбегались, норовили прикоснуться к его генеральской шинели. Полагалось бы что-нибудь им сказать, но у него не находилось нужных слов. Все, что приходило в голову, казалось ненастоящим, и он торопливо вошел в дом. Вонь испражнений в коридоре с кирпичным полом ударила в нос, заставив остановиться.

— И на это вас хватило, — вслух произнес он.

С улицы люди кричали, чтоб он подождал, пока вымоют здание. Не надеялись, что наши так скоро придут в общину; председатель скрылся перед самым вступлением швабов, глашатая убили в тот день, когда он не захотел или не сумел громогласно объявить на улицах города приказ австрийского коменданта.

Он вошел в первую комнату и опустился на скамью, прежде, до войны, здесь ожидали тяжебщики и просители. На канцелярском столе, за которым, вероятно, восседал председатель общины, валялись консервные банки, обрывки газет, стояла полная бутылка. Адъютант Спасич проворно подставил стул; Мишич отмахнулся.

— Здесь тоже люди сидели, — произнес он, чувствуя себя униженным и глядя на синие подштанники, рваные белые носки в углу на соломе рядом с разломанной рамой портрета короля Петра. Драгутин быстро собрал все и вынес.

Мишич посмотрел на часы: три пополудни. Он мог бы до сумерек попасть в Струганик, домой. Поглядеть, что осталось и кто уцелел из его большого семейства. Но сперва на могилу матери. Будь она жива, не обрадовалась бы она сегодня сыну-воеводе. Нет. Глаза бы наполнились слезами, губы сжались в молчании.

— Сколько мы здесь задержимся, господин генерал? Простите, господин воевода.

— Я пока не решил, Хаджич. Немного передохнем. Пожалуйста, распорядитесь, чтоб поскорее похоронили этих убитых возле моста.

Оставшись один, он закурил. Перед зданием общины усиливался радостный гул голосов. Слышалось его имя. Его хотели видеть. В его честь подняла трезвон мионицкая церковь. Он хорошо знал светлый, певучий голос колокола мионицкой церкви, слушал его с Бачинаца по воскресеньям и праздникам. Прислонившись к стене, зажмурился: сегодня в Валево не попасть. Прямо отсюда на могилу матери. Чтобы в сумерках помолчать возле надгробного камня, невысокого, согбенного, какой была она сама в жизни. Положить ладони на могильный холмик, потонувший в траве.