Добрица Чосич - Время смерти

В канавах, под изгородями лежали и сидели оборванные, грязные австро-венгерские пленные; свое оружие, всем напоказ, они побросали перед собою на дорогу. Когда приближался генерал со своей свитой, солдаты нехотя поднимались, повесив голову и опустив руки, а раненые лишь приоткрывали глаза, и все опять укладывались у изгороди, в сухой бурьян и лебеду.

За спиной, на фронте Третьей армии, разгоралась яростная артиллерийская дуэль; грохот орудий скатывался на затихшие позиции его армии. Остановились Штурм и Степа. Степа особенно опасно. Не могли идти вперед. А он позавчера не решился. Не хватало ему смелости рискнуть во имя великой победы. И Кайафу он лишал возможности завершить подвиг.

— Господин воевода, вот в этом самом садочке вы избавили меня от палок, — тихо, доверительно сказал Драгутин, вплотную подгоняя коня, так что коснулся коленом ноги Мишича.

Мишич молчал, хмурился, ощущая в душе новое незнакомое чувство, в котором не хотел признаваться даже самому себе: впервые к нему обращались, называя воеводой. Причем Драгутин. Может, это и хорошо, что именно Драгутин.

— Верно, Драгутин. Возле вон той сливы, за воронкой, стоял ты, когда я увидал тебя из машины.

— В первой же церкви, какую встретим, должен я поставить свечку за помин души своего командира.

— Того подпоручика, который злобно стегал тебя ремнем?

— Его самого, бедняги. Говорили, погиб на Раяце, три дня назад. От снаряда. Даже в землю опустить ничего не нашлось. А красивый был парень, прости его, господи.

Воевода Мишич похолодел: может быть, и на нем лежит вина за смерть юноши. Сам господь бог не разберет, в скольких смертях он повинен. Виновник и соучастник убиения.

— И от меня, Драгутин, поставь свечку за своего командира, — сказал он и задумался: какие же его распоряжения были ошибочными с тех пор, как он принял командование Первой армией? По какому приказу гибли его солдаты без нужды и необходимости?

Перед глазами у него смешались разбитые фуры, перевернутый автомобиль и три телеги, битком набитые трупами австрийцев. Остановиться бы, присесть в сторонке и вспомнить все бои, которые не нужно было вести.

Впереди затор: крестьянка средних лет с винтовкой за спиной стояла перед толпой растерянных, жалких безоружных австрийцев.

— Вот они вам, эти… вояки, делайте с ними, что хотите, — говорила она, обращаясь к Хаджичу.

— Как же это ты сумела захватить столько швабов? — спросил тот.

— Я их не захватила, господин офицер. Сами вылезли утром откуда-то, нагрянули ко мне во двор и стали ружьями своими грозить, дескать, отведи их в Мионицу. В сербский штаб. Вот этот страховидный чуть разумеет по-нашему. Что мне было делать? Мужик у меня в четырнадцатом полку, если цел еще. А ребята от швабов Побежали на Сувобор, не знаю, живы ли. Свекра моего офицер ихний за два дня до вашего прихода пристрелил из револьвера, точно овцу паршивую уложил. Вот и пришлось мне в Мионицу их вести. Вас увидали, побросали винтовки, так и вышло, будто я их захватила.

— Да ты, сестра, в самом деле их захватила! — весело ответил Хаджич.

— К чему мне их было захватывать, накажи их господь! Убирались бы из Сербии поскорей, глаза б мои их не видели. Нате вам ружьище, мне домой пора.

Женщина положила винтовку в канаву, перелезла через изгородь и полями пошла к селу. Пленные стояли в грязи, таращились на офицеров.

— Пусть убираются к черту! Идут куда знают. Едем дальше, Хаджич, — резко произнес Мишич и пришпорил коня, чтобы поскорее миновать этих людей.

В Мионице они остановились перед корчмой, той, где он принял от генерала Бойовича командование Первой армией. Какие-то пожилые мужики вышли из дома, сбросили шляпы и лохматые шапки, громко и восторженно закричали:

— Слава и честь сербской армии! Да здравствует Живоин Мишич!

Молча он отвечал им воинским приветствием, вспоминая, как шел на скрученных судорогой ногах от автомобиля престолонаследника к порогу корчмы, заполненной штатскими, ругавшими за отступление генерала Бойовича.

— Нет, не сюда. Давайте в другую корчму. В общину. — И повернул к мосту через Рибницу, где выиграл первый бой за свою армию, бой против хаоса, когда сумел отделить страх беженцев от страха солдат, когда положил начало порядку посреди всеобщей неразберихи. Никогда прежде не было перед ним более крутого пути, чем на этом ровном участке от корчмы до моста и по дороге от Рудника до Мионицы.

Из дворов выходили женщины, дети, старики, здоровались с ним, что-то ему кричали; он не слыхал их за грохотом той ожившей канонады у Бреждья, блеяния овец и мычания скота за Рибницей, криков и брани перед забитым людьми мостом — а ведь всего двадцать четыре дня назад. Мороз продирал по коже даже от воспоминаний, как двигался он узкой расселиной между людьми, в воронке, образовавшейся и ширившейся перед ним; вместе со Спасичем и Драгутином он должен был пройти опустевшим мостом над ревущей рекой и построить войска на берегу, под дождем, в сгущавшихся сумерках, посреди капустного поля. Что было бы сейчас, если б Драгутин заиграл на своей дудке? Каменный мост гудел под копытами лошадей, тело Мишича колотилось в седле. Заиграть Драгутину? Он взглянул на солдата: задумался о чем-то, а лицо грустное. Помнит ли он, как играл тогда и отчаявшиеся солдаты стреляли в него из темноты?