Добрица Чосич - Время смерти

А он глядел на него, не имея сил ответить. Тот звал его, махал руками. Он стоял, глядя перед собой: пустая улица, увешанная черными флажками. Мимо проходил военный оркестр; разрывая тишину, низкое небо, серую неподвижность. Подошел Иван, пошла его рота, он присоединился к товарищам.

— Куда мы идем?

— В казармы, — ответил Иван.

— Наверное, она там меня ждет.

Иван молчал, глядя на черные флажки. Рота пела во всю мочь своих глоток. Он же не мог из-за Богдана. И переводил взгляд с черных флажков на грязную мостовую. Начался дождь.

— Левой! Левой! Чтоб булыжник звенел! — кричали командиры.

— Взгляни, Иван, на этих прелестных детишек, чьи рожицы выглядывают из георгинов и хризантем. Они и не подозревают, бедняги, что их тоже когда-нибудь ждет последний марш через какой-нибудь Крагуевац. А вот этот господин в черной пелерине, в шляпе и с тростью, должно быть, нас презирает, хотя, по всей вероятности, он большой патриот, — говорил Бора Валет.

Иван вгляделся в этого господина, который шел по тротуару впереди них, но довольно медленно, и они догнали и перегнали его.

— Мой отец! — воскликнул он радостно и ошеломленно.

— Где твой отец? — спросил Данило.

Ивану было стыдно показывать своего отца, он испугался встречи с ним на глазах у всех, во время марша, перед онемевшим Богданом, который заглядывал в каждую подворотню, вглядывался в каждую женщину в окошке. Иван сбился с ноги, командир заметил это и крикнул: «Ногу, Катич! Левой, Катич!» Он путался еще больше, но спешил, догоняя отца и минуя его, причем ему удалось избежать его взгляда. Позже, когда они останутся одни, их взгляды встретятся. И он был благодарен отцу за то, что тот его не остановил, что дал возможность ему молча пройти мимо вместе с товарищами в одном строю. Когда рота повернула на главную улицу, он оглянулся и успел увидеть, что отец, сгорбившись, шел по тротуару вслед за ними. Сегодня ночью они наговорятся досыта. И завтра он уйдет на поле боя не как маменькин сынок, благодарный родителям за счастливое детство. Правда необходима ему для предстоящих страданий.

Тротуары центральной улицы заполняли горожане, беженцы, женщины с узлами и детьми, раненые. Студенческие роты истово отбивали ногу и яростно пели. Иногда с тротуара доносился возглас: «Слава героям!», но большинство оставалось безмолвным и неподвижным.

У ворот казармы Богдан молча сунул ему свою винтовку и ранец и нырнул в толпу беженцев на берегу Лепеницы. Иван не успел его ни о чем спросить. Он тоже чувствовал себя обманутым и сраженным. Ему стало легче, когда умолк оркестр и стихла песня. Строй рассыпался на казарменном плацу; он оказался в числе последних и в дверях оглянулся: в воротах чернела фигура отца.

Вукашин Катич был потрясен, увидев, как весело они выскакивают из вагонов, как лихо маршируют от вокзала, самоуверенные и занятые собой. Эта их неожиданная, какая-то даже вызывающая, в чем-то разгульная и удалая сила извлекла его из состояния отчаяния и заставила, подчинив себе, пойти следом за колонной, опуская на самое дно сознания письмо Пашича и свое собственное решение, с каким он ждал их поезд. Его взволновал мужской шаг Ивана, строгое, даже несколько презрительное выражение его лица, пока они шли мимо отчаявшихся людей, стоявших на улицах, чтобы их увидеть; Иван, показалось ему, на десять лет старше и возвращается с войны. Это какое-то совсем новое охватившее его чувство, когда он смотрел на Ивана, пропало, лишь только студенты вошли в ворота казарм: торжественный марш сменился обыкновенным шагом, колонна превратилась в толпу, песня сменилась гулом солдатских голосов, вливавшихся в здание.

Он стоял на берегу Лепеницы, глядя в распахнутые ворота на опустевший плац. Предвечерняя тишина, оставшаяся после них, притянула его к фонарному столбу. И возникло прежнее чувство, с каким он их ждал. Но только на одно мгновение. Только для того, чтобы ранить его, чтобы он сумел тверже ему противостоять и набраться силы.

Нет, нет! Ценой позора он не станет менять судьбу сына. Униженным он не может с ним проститься. Оба должны идти своим путем. До конца.

Он подошел ближе к берегу, извлек из кармана письма — свое, «Ивану, однажды ночью в Париже», сунул обратно, его он отдаст сыну, прощаясь, а письмо Пашича, измятое, долго терзаемое то оцепеневшими, то гневными пальцами, дрожа стал разрывать на мелкие клочки и бросать их в мутную, илистую воду. Сколько дней и ночей носил он в кармане этот голубой конверт Пашича с грифом Верховного командования, изнемогая под его тяжестью, как никогда прежде в своей жизни!