Добрица Чосич - Время смерти

— И столь же эгоистично ты страдаешь?

— Вероятно. Я постигаю: нечто внутри нас принадлежит только нам.

Иван придвинулся к нему ближе, почти коснулся его щеки. Смотрел на него и слушал.

— Я был убежден, что во мне существует устоявшийся порядок чувств и идей. Но с тех пор, как мы покинули Скопле, в душе у меня воцарился хаос. Я то и дело ловлю в самом себе дезертиров. Сегодня ночью, например, я наловил их с десяток.

— А они — это ты сам?

— Они похожи на меня, но глухи и слепы к фактам моей жизни. Я не признаю их своими.

— И как ты с ними поступаешь?

— Я валю их на лопатки и смотрю им в глаза. Сильный этот гад. Но я справлюсь с ним. Тебя это удивляет?

— Не настолько, чтобы я мог разочароваться. Может быть, эта война изменит весь мир.

Они умолкли. Оголенные деревья бежали навстречу.

— Ты что-нибудь видишь в моем взгляде? Или какую-нибудь резкую перемену во мне замечаешь? — спросил Иван.

— А что я должен видеть в твоем взгляде? — улыбаясь, мягко спросил Богдан, опуская руку ему на плечо.

— Я верю, что у смерти есть свое семя, Оно вызревает, растет, расцветает. Есть свои плоды. Своя вегетация. Во всех нас в Скопле поселилась смерть. И теперь она прорастает. Взгляни на тех ребят, кто пытается петь. В глазах каждого из них ты что-нибудь увидишь.

— Этого я не вижу, а ворожить не хочу. А ты будешь это видеть до первого приступа голода, до первого ночлега в снегу. До крупного боя, до атаки. Потом все будет иначе.

— Что будет потом?

— Ты станешь грубым воякой, который начнет муштровать солдат, как все унтеры в этом мире.

Ивану показалось, что он покраснел, и потому чуть отодвинулся от Богдана, отдавая себя стуку колес, обнаженным деревьям, угрюмому раскисшему полю. Стать грубым, заматеревшим воякой — что это такое? Как все унтер-офицеры в мире? Таких, должно быть, разные Косары не затаскивают в свои логова для соития и барыша. Такие матерям на прощанье не устраивают того, что он устроил своей в Нише. Эти настоящие унтер-офицеры не страдают, не стыдятся, не разглядывают расколотые черепа товарищей, не интересуются тем, как распадается в грязи их плоть. Во что превратит его война?

От Богдана не укрылась эта мгновенная растерянность Ивана. Чем его ободрить? Чтобы человек мог преодолеть страх перед боем и дрожь в эти рано падающие сумерки, у него должна быть Наталия. Недостаточно любить сестру и мать. И все-таки:

— А ты не думаешь, Иван, что сестра может ждать тебя в Крагуеваце?

— Меня там ждет отец.

И снова в молчании всматривались они, прислонившись к окну, в сумерки, подступавшие от перелесков и изгородей. Иван, сжавшись, думал о судьбе Милены; Богдан возвращался к мыслям о Наталии: как только он увидит ее, выпрыгнет из вагона и обнимет на глазах у всех. Потом возьмет за руку и поведет, поспешит к сапожнику Пайе, старому своему товарищу, тот должен принять их сегодня на ночлег.

Паровоз возвестил о приближении к станции; в вагонах кричали, правда без особой радости: Крагуевац! Иван, подавив вздох, ушел за ранцем и винтовкой.

Богдан высунулся в окно, прижав сердце: оно стремилось выскочить, обогнать поезд и первым попасть на перрон. Поезд тормозил, замедляя ход, почти не двигался; на перроне желтели медные трубы, сверкали кларнеты, гремел марш. Поезд встал: на пустынном перроне военный оркестр. Вокзал уменьшился, меньше стали окружавшие его деревья, здания, сортиры, все уменьшилось в пустынной, при звуках марша, тишине. Сумрак накрывал все.

Иван, держа на плече винтовку, стоял за спиной Богдана: казалось ему, тот выпадет в окно. Говорить он не мог. Он смотрел на военный оркестр и женщин, обремененных детьми и вещами, которые притулились под крышей станции.

Красивой белокурой девушки нигде не было. Чтобы не встретить взгляд Богдана, Иван торопливо, точно он был виновник, молча спустился из вагона и стал в строй рядом с Данило Историей.

А Богдан торчал в окне, вглядывался в перрон, в женщин, подпиравших стены вокзала и соседние здания: ее нет! Может, она за вагоном? Схватив винтовку и ранец, он соскочил на землю. Нет! «Рота, смирно!» — прозвучала команда. Не желая обходить состав, на глазах у изумленных начальников он пролез под вагонами и опрометью бросился в здание вокзала: нет! Осмотрел зал ожидания, выскочил на улицу: нет! Стоял столбом, поворачивался во все стороны, видел след чьих-то босых ног в грязи. Не может быть, не может быть!

— Драгович, в чем дело? — кричал ему от дверей вокзала офицер.