Александр Клюге - Хроника чувств

— Что завязано случаем, разделить нельзя.

— Нельзя, если это единственная любовь в жизни. Нельзя, если это было начало новой жизни.

— Как могли партийные товарищи в этом разобраться?

— Они пытались. Но это не стыкуется с принципиальным вопросом: что будет, если каждый… А они отвечали: мы-то как раз не каждый.

— И это считалось элитарностью?

— Да, элитарностью и индивидуализмом.

— Но разбирали это дело хоть серьезно?

— Вполне. Запросили местное руководство. Поэтому вся история и продолжалась на неделю дольше. Кстати, у них было впечатление, что у мужа какие-то личные цели.

— Вот как раз личных-mo у него и не было. Ведь эта женщина была ему не нужна.

— Да она никогда не была ему нужна. Детьми он тоже не занимался. Он проснулся и засуетился, только когда увидел, что кто-то другой интересуется его женой. Это было совершенно безличное и лишенное интереса дело, когда он направил всю свою энергию на то, чтобы расстроить их отношения.

— Писали ли они потом друг другу письма?

— Нечто вроде тайных посланий.

— А муж, вернулся ли он в семью?

— Нет. Да она бы его и не приняла.

— Совершенно негативный результат.

— В окружном руководстве даже возникла дискуссия, не следует ли в таких случаях проявлять больше терпимости. Однако не так уж часто происходят столь примечательные истории, когда встречаются двое и несомненно и бесповоротно начинается единственная любовь в их жизни.

— Ведь чаще всего любовники не знают, чего они хотят?

— Чаще всего так.

— И поэтому партия не собиралась проявлять терпимость?

— Так она на это и не пошла. Ни к чему было повышать показатель разводов и новых знакомств.

— Насколько социалисты ПЕРВЫХ ИНТЕРНАЦИОНАЛОВ уважали брак?

— Примерно так же, как и частную собственность.

— Говорилось ли об этом в партшколах ГДР?

— Это в каком же предмете могла идти об этом речь?

— Да или нет?

— Нет.

— Представляю, как они вчетвером подходят к двери. Они и ребенок открывают. Они проходят в узкий коридор, три архангела и соцчастник. Потом они садятся на диван и на стулья. Предложила ли она что-нибудь пришедшим?

— Она была совершенно ошарашена. Она все время смотрела ему в глаза. Пыталась увидеть хоть искорку надежды, ведь он был партийный, и она благодаря ему начала в эту партию верить.

— А потом начались выпытывания. Все записывалось. Человеческая душа такое не вынесет. Противостоять трем посланцам полиции нравов, когда они могут прямо повлиять на жизнь одного из влюбленных и не прекращают допрашивать, оказывать нажим, потому что, в свою очередь, должны отправить отчет наверх.

— Никакой воли не хватит.

— Разве что повезет, и тебя спровоцируют.

— Она была готова идти за свою любовь в тюрьму, если ты об этом. Но она не хотела повредить своему возлюбленному, партийному.

— Они не могли открыто говорить друг с другом?

— У них не было опыта, как вести себя в такой ситуации. В принципе они могли говорить открыто.

— А потом звонок в дверь, и приходит доносчик, ее муж. Она набрасывается на него. Это еще больше запутывает ситуацию.

— Надо бы тренировать чувства, чтобы справляться с подобными ситуациями. Однако любовные эмоции развиваются в основном в интимной сфере, шепотом, а не в присутствии врагов. К полицейскому допросу чувства не приучены.

— Но ведь это была не полиция?

— Верно, это была партия.

Слякотной зимой 1991 года Михаил Сергеевич Горбачев еще продолжал обитать в кремлевских коридорах. Если окружающие пожелают, Кремль превращается в тюрьму. Вся Москва становится узницей лежащей вокруг страны, если не удается каким-нибудь абстрактным действием (с помощью самолета, средств связи, советской конституции, солидарности трудящихся), прыжком через конкретные просторы и живущих на них людей установить контакт с «миром». Неважно, состоит ли этот мир из учреждений, из представлений или реальной возможности авиаперелета, — необходим путь к портам мира.

Позднее разгорелись споры по поводу того, каким именно образом отстранили Горбачева от власти. Соглашение «беловежских заговорщиков», отделивших Белоруссию, Украину и Российскую Федерацию от Советского Союза, не означало автоматического низложения президента СССР. Председатель Верховного Совета Нурсултан Назарбаев побывал у Горбачева, напомнив ему о целом ряде возможностей повлиять на события.

Еще существовал кабинет с холщовыми чехлами на креслах Ленина, через два здания от Горбачева. Как и телефонный узел, с законсервированным старинным оборудованием 20-х годов. Горбачев мог накопить в себе понемногу «решимость» и двинуться, вооруженный ею, в бой. Но в системе телефонной связи, центрального отопления, электроснабжения, финансового обеспечения и службы личной безопасности заключено нечто, с самого начала запрограммированное на изоляцию верховного носителя власти. Невозможно было противостоять «власти всеобщего воображения», если это воображение было убеждено в том, что «СССР конец», хотя вначале это была просто метафора. Власть не валялась на улице, она была спрятана, замурована в московских стенах, словно проводка или персональные линии связи. Найти эти спрятанные в стенах, трубах и проводах силовые линии власти с помощью каких-нибудь шестнадцати верных помощников, никогда не делавших ничего практического, кроме подготовки заседаний, никак не удастся. Пришлось бы отбивать штукатурку, находить, куда уходят трубы и шахты, скрывающие в себе кабели и другие проводники. В этом, думал Горбачев, и заключается настоящая задача, и три года назад она (то есть полный снос и строительство заново Кремля и всей страны) была бы еще выполнима с помощью «ПАРТИИ СОЦИАЛЬНЫХ СТРОИТЕЛЕЙ». Как инсценируются революции, как готовятся мятежи, путчи — это должны осваивать партработники, посылаемые в страны третьего мира. Здесь, в центре империи, неизбежна совершенно иная перспектива: как перестроить общественную архитектуру? Архитектуру сетей, по которым движутся приказы, и — это был конек Горбачева — сетей, по которым можно не только отправлять приказы, но и получать ответ? Он устал. Именно сейчас, в сумерках зимнего предновогоднего дня, ожидая, как и все остальные, окончания кризиса, он хотел ДИСКУТИРОВАТЬ. Из окна он видел мощные стены, ели и слякоть, расквашенный множеством ног снег.