Александр Клюге - Хроника чувств

Ясно только одно: речь идет о последней попытке центрально-европейского человека, алеманского кельта, взять власть над Землей и над космосом. Для этого ему нужно отринуть разум, оковы, прошлое, историзм. Происходящие здесь экзекуции — лишь упражнения, говорит Олендорф, еще не чрезвычайная ситуация, не настоящее дело.

«Пространство и время представляют собой каркас рационального, доминирующего упорядочивания мира „как природы и истории“»; это… исчисление мира человек Нового времени осуществляет способом, метафизической отметиной которого является машинная техника этой эпохи. С метафизической точки зрения остается нерешенным, полагает ли себе границы эта воля к планетарному порядку, и если да, то как. Если при взгляде на этот процесс, охвативший все народности и нации планеты, на мгновение и возникает впечатление, будто человек Нового времени становится просто-напросто планетарным авантюристом, то одновременно на первый план выходит и другое и почти противоположное явление. Широкое пространственное движение связано с созданием поселений, с переселением. Поселение как реакция является движением, направленным на прикрепление к определенному месту.

Погружение в новую, чужую жизнь (жизнь = несение ответственности, проявление заботы), то есть опекание чужого живого существа в моем жилище, является хлопотным, тяжелым делом. Все в нем оказывается балластом. Ефрейтору Фрайтагу и мне удалось сбить температуру компрессами, наложенными на ноги. Абсурдно думать, будто я мог бы подвергать сексуальным домогательствам это покрытое сыпью и гноем, зловонное существо, будто я, словно Густав Адольф, хотел бы заготовить себе пажа, однако именно в этом обвиняет меня профессор Хирц, ведущий себя в нашей делегации так, словно он главный. Он пригрозил мне доносом в Союз преподавателей высшей школы и на мой факультет во Фрайбурге. Вопрос положения: здесь, на фронте, нельзя просто так взять к себе человека.

Адъютант генерал-полковника приглашает меня к себе. К нему обратился профессор Хирц. У командующего армией хватает забот, лишних ему не нужно. Нет ли у меня каких предложений на этот счет? Я отказываюсь от каких-либо комментариев.

Ночью я гляжу на свое «испытание». Существо мечется на постели. Моя привязанность к ефрейтору Фрайтагу, который помогает мне купать ребенка и которого я попросил заходить почаще и без стука, как своего рода гувернанта, который мог бы засвидетельствовать мою невинность в отношении доставшейся мне в качестве добычи девочки, — моя привязанность становится более искренней при обращении к этому сплошному несчастью. Что меня поддерживает в упорстве продолжать начатое, так это симпатия к самому себе. Погода в этой географической зоне в декабре определяется сибирскими антициклонами, то есть восточными ветрами. Этому основному течению воздушных масс противостоят облака, приходящие с юга, то есть с Черного моря, и несущие метели. У человека, привычного к постоянным западным ветрам на родине, эти атмосферные колебания вызывают беспокойство.

Мы можем довести эту войну до конца только в том случае, если поселимся здесь. Обрушить мосты, сжечь корабли судьбы и продвигаться здесь настолько далеко, насколько сможем обработать землю. Как солдат я бы не имел права таскать с собой девочку, говорит полковник фон Фельдкирх.

Келья ученого

Четыре маленьких светильничка образуют светящийся квадрат. На деревянном обрубке фрагмент «в мощном темном стиле»:

Боги и люди едины (они различны, однако находятся в состоянии взаимопроникновения). Пропасть противоположности (или невозможное) разделяет их, но в то же время и единит их. А богочеловеческое живет в богах, то есть человеческая смерть живет и в них. Так же как в людях умирает неистребимая жизнь богов.

Они (люди) с наступлением ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПОЛОЖЕНИЯ, то есть с августа 1914-го, стали меньше: вопреки всей видимости, например 1928 года, будто они теперь стали больше, будто из них вырастает новая эпоха. Не вырастает. Не на что надеяться. Они заблудились на чужбине.

Слово «противоположность» не встречается ни в одном тексте Гераклита. Нацарапанный на железной пластине фрагмент завернут в упаковочную бумагу и к тому же спрятан в кожаный футляр. Футляр Хайдеггер сам отвез на аэродром в Симферополе и оставил там в деревянном сарае. Так он надеется переправить находку на родину.