Алексей Иванов - Ненастье

«А офицеры?» — думал Герман, глядя на Серёгу. Офицеры были ещё более чужие, чем дембеля. Солдаты нехорошо завидовали им. Офицеры получали зарплату, ездили в отпуск в Союз и пили не «шпагу», а водку. Её привозили из дома по норме — литр, а ещё заливали в бутылки вместо разрешённых вина и пива. Бывало, ради водки вытряхивали домашнее варенье из банок.

У офицеров были бабы: вольнонаёмные подруги из штаба или санчасти. Молодые и борзые летёхи ходили в Шуррам: там в глухих тупичках можно было отыскать дома с красными занавесками в окошках — местные бордели.

Среди офицеров встречались настоящие мужики. Они говорили бойцам: «Ваше дело — выполнить приказ, а думать буду я». В бою они могли погибнуть за солдата, а на базе всё равно подчинялись общим порядкам. Немец видал, как после возвращения из рейда пропахшие порохом командиры мрачно отворачивались, когда особисты обыскивали уцелевших бойцов на предмет трофеев — оружия, боеприпасов, всяких нужных солдату вещей.

— Ищи импортную снарягу, — поучал Серёга. — Наши спальники ватные, семь кило, а штатовские лёгкие, на гусином пуху. Японские тоже ничо, но тебе короткие будут. Индпакеты лучше тайские. Броник — бундесверовский. Наш — полтонны, а в этих ни одной железной детали, носишь как спортивный костюм. ПМ и в упор не пробивает, а автомат только ближе ста метров.

— Где же добывать всё это? — спрашивал Немец, стараясь запомнить.

— Убитых «духов» шмонай. Это нормально. Или копи чеки и покупай. Не пропивай бабосы, салага. Купи в запас хотя бы пару рожков для автомата.

Немец смотрел на Серёгу Лихолетова — пьяного, наглого, с кирпичной мордой, с выцветшими усишками. Серёга устроился в тени между глыбин, а для понта положил над собой на валун белый бараний череп с закрученными рогами — подобрал здесь же, в камнях. Серёга и Немец ели тушёнку из тех банок, что отыскали ночью. Теперь у них была посуда — плошки из жестянок.

Как командир, Серёга бодяжил спирт. Он черпал воду прямо из реки, но всякий раз крошил в плошку хлорную таблетку: в Афгане запрещали пить сырую воду и выдавали таблетки для дезинфекции. Серёга бормотал:

— Алкашку жрать надо с хло‑орочкой, а то будет у нас холе‑ерочка…

Немец сидел пьяный, но трезво понимал: может, другие офицеры тоже смелые и сильные, но рядом с ними всё равно страшно, а рядом с Серёгой — не страшно. И Немец ощутил, что жизнь пришла к правильному состоянию. Он — солдат. А Серёга Лихолетов — его командир. Других командиров нет.

Их обоих срубило в полдень, когда солнце оглядывало землю из зенита словно в коллиматорный прицел. Белая гряда Гиндукуша покрылась огнями и звёздами, насквозь просвечивая долину. Серёга и Немец дрыхли среди глыб и консервных банок, а рядом на камне лежал, не моргая, бараний череп.

На «пьяную» сторону развала осторожно пробрались Шамс и Дуська.

— Я с них херею, — пробурчал Шамс. — Вот почему Серый не пришёл…

— Давай у них спирт выльем, — предложил Дуська.

— Они нас за это с похмелья расстреляют.

— Оружие заберём…

— Камнями забьют… Скоты. От «духов» мы гасимся, называется…

Дуська только заплакал. Его воля за эти сутки так раскисла, что Дуська уже привык плакать по любому поводу — от слёз ему становилось легче.

Серёга и Немец проснулись только вечером, раздавленные похмельем. Бурое ущелье дышало керамическим жаром, но от речки веяло прохладой.

— Подлечимся, боец, — решил Серёга, доставая канистру со спиртом.

— Серый, а ты не боишься, что нас пьяных в плен возьмут? — без голоса спросил Немец, выпил из плошки, которую протянул Серёга, и зажал рот.

Конечно, Серёга опасался, что бородатые обнаружат их логово, но всё же надеялся, что этого не произойдёт. Зато когда придут свои, советские, рискованная попойка под носом у моджахедов окажется подвигом духа.

— Не скобли изоляцию, — ответил Серёга, подумал и добавил: — Басмачи пьяных в плен не берут, а на месте расстреливают. Так что мучить не будут.

— Почему пьяных не берут?

— Аллах пить запрещает. Харам.

Серёга всё это выдумал сей момент, чтобы успокоить Немца, да и себя.

— Нам вообще надо быть благодарными Афгану, — вдруг сообщил он.

— Это ещё за что? — мрачно удивился Герман.

— Да за эти горы, кишлаки… Тут всё другое. Тут Македонский сражался на слонах… Понимаешь, Афган — другая планета. Значит, мы видели уже две планеты — эту и свою. Значит, мы вдвое больше остальных про мир знаем.

Наверное, Серёга был прав. Герман вспоминал свои первые впечатления от города Шуррама. Чужая жизнь, чужая эпоха… Город — как бескрайняя свалка глинобитных коробок, из которых торчат кипарисы. Улицы — будто пропилы. Ослики с арбами. Под саманными стенами — узенькие арыки, и над ними из дувалов растут кусты дикой розы. Пыль и вонь. Мухи. Старики в чалмах тащат на сутулых спинах огромные бутыли, оплетённые верблюжьей верёвкой. Какие‑то бородатые мужчины сидят прямо на улице в парусиновых креслах и курят анашу. Красные раздолбанные автобусы без стёкол, люди в них едут вместе с овцами и козами. Женщины — как ходячие рулоны ткани.