Александр Мильштейн - Пиноктико

Я тоже мало сомневаюсь в этой максиме…

Я больше сомневаюсь в её дополнении, сделанном Мартином Киппенбергером: «и каждый художник — человек».

В общем, я никогда не замечал, чтобы старик относился ко мне как-то пренебрежительно…

Или, скажем, как-то иначе… Чем к Флориану или к тому же Кристиану…

Но тут Мориц вдруг спросил меня, чем я занимаюсь…

А я возьми да и брякни, что начал, мол, что-то такое писать… Сам ещё толком не знаю, тагебух, роман, нон-фикшн…

— Не знаешь? — прервал меня Мориц с каким-то ехидным смешком. — Так я тебе подскажу. Ты попал в бух-штабен-зуппе [53] Тагебух — дневник, а бухштабензуппе — это суп с макаронными изделиями в виде букв алфавита. , мой друг. С чем я тебя и поздравляю! Будешь теперь там барахтаться всю жизнь…

Я не ожидал от него таких слов и хотел сразу уйти, но Мориц вдруг оказался рядом со мной — с непомерной для его лет прытью, положил свои сильные скульпторские руки мне на плечи и не дал встать…

— Не обижайтесь на него, молодой человек! — сказала одна из его дам. — Просто Мориц с детства не любит писак…

— Ты не права, Аннелиза! — сказала другая. — Ты его не так давно знаешь, как я. Мориц не писателей не любит, а вот именно буквы. Потому что в детстве его насильно заставляли есть этот самый «буквенный суп». Поэтому он и грамоту не выучил — назло супу!

— Нет, он не любит писак! Я это точно вам могу сказать, потому что я сама писака, и Мориц меня за это не любит…

— За это? — улыбнулась её подруга…

— Ну конечно! А за что ещё можно меня не любить? Нет, не притворяйся, — сказала она обнявшему её после этого заявления Морицу…

— Аннелиза пишет статьи о культурных событиях для «Ночной газеты», — важно сказал Мориц. — Она в курсе всех событий, вообще — она регулировщица движения…

— Да уж, — вздохнула Аннелиза. — А с учётом того, что мои статьи там теперь выходят, как правило, с месячным опозданием… И они же ещё потом предъявляют мне претензии… Получая недовольные письма от людей, которые пошли на выставки, которых уже не было и в помине… То я уж и сама не знаю, кого я куда направляю и какие потоки регулирую… Смеёшься, Мориц? Тебе всё смешно… А это грустно на самом деле… Это старость, мой дружок.

— Наоборот, Аннелиза, это расцвет. Ты покорила пространство и время!

— О да, — грустно сказала она. — Что там я покорила… Я даже тебя не смогла покорить…

— Ну, меня невозможно… Никогда не гонись за тем, что невозможно поймать… Но вот эти потоки людей, которые запутались благодаря тебе в пространстве-времени… Йенс, тебе не кажется, что это смешно? Так вот, про писателей. Я не считаю, что слово и картина воюют друг с другом. Я знаю, что есть много людей, которые считают: идёт война. Но я не из их числа. Так что всё неправда, и что я писателей не люблю, и… Что якобы переел в детстве бухштабензуппе… Да я не доедал в детстве, мягко говоря, голодал, и такой суп мне мог тогда только сниться…

Тут обе дамы его прервали, и они все вместе заспорили о чём-то военном или послевоенном, а я воспользовался этим и ушёл — незаметно встал, прошёл за деревьями и выскользнул за ворота…

Я вышел из сада — в сад… Огромный, самый большой, наверное… В Европе… Разбитый в 19-м веке, чтобы отвлекать народ от мыслей о революции… Английское средство — ландшафтный парк…

Я не стал туда углубляться… Я вернулся на асфальтовую часть города, наугад зашёл в какую-то забегаловку, взял в придачу к хеллесу сто грамм егермайстера… И это было только начало!..

Ночью я уже сам открыл ворота Морица и увидел, что там стоит пятнистый танк, освещённый… Хорошо ещё, если софитами…

Наверное, это был подбитый Йоргом американский танк, вполне может быть…

Но никаких знаков на нём не было, ни звёзд, ни свастик… Вообще никаких знаков…

Он въехал в сад, открылись люки, и из них посыпались парни в камуфляже… Я с удивлением узнавал в них жителей Домагштрассе…

По-моему, они называли себя маркировщиками… Или землемерами… Водомерами?

Нет, я вспомнил: маркшейдерами… Они показали нам официальную бумагу, в которой было написано, что всё предгорье подлежит теперь маркировке… Объясняя, что это означает, человек в камуфляже стал поочерёдно тыкать пальцем в коричневые и зелёные пятна своей формы, говоря при этом: «Вот это принадлежит микрокосмосу, а вот это уже макрос…» И так этот бред продолжался — а я уже во сне назвал бредом попытку искусственного устранения гетерогенности… Нашего пространства — причём любую его гетерогенность… Речь уже шла не столько об искусстве… Сколько о почве под ногами… О смерти и жизни… Которые так переплелись в этом городе… Что понадобилась маркировка… Один из маркшейдеров сказал мне, растягивая слоги на манер швулей… Или просто мюнхенских «пуси-пуси»: «Weißt du was Sigmund Freud immer sagte? «Es wäre so schö-ö-ö-öhn — in München zu sterben!»» [54] «Знаешь, что говорил Зигмунд Фрейд? «Ах как сладко было бы умереть в Мюнхене!»» ( нем .) . Примерно с этого момента — или ещё раньше? — я уже понимал, что это сон… Но я не знал при этом, можно ли умереть во сне — если знаешь, что это сон? — и этот «страшный» вопрос мучил меня, пока маркшейдеры ходили по саду Морица с огромными циркулями, с миноискателями или счётчиками…