Александр Мильштейн - Пиноктико

Или всё-таки это безличная сила? Волна, кочующая по водопроводной системе… И входящая иногда в резонанс с чьим-то кровообращением…

Я поехал к Каменному Мосту, рылся в тряпье, лежавшем на сгнившем матрасе у самой стенки, у свода моста… Потом купил в ларьке три чёрных банки с газированным Jack Daniels и час просидел под мостом в разодранном красном кресле Уртюпа, глядя на убегающую воду…

А на следующий день я решил зайти к Морицу…

Впервые в этот дом меня завёл Ахим, ещё в детстве, он дружил со скульптором с незапамятных времён… Мориц лет на пятнадцать его старше, познакомились они в горах, Ахим его при этом не то чтобы спас, но… в общем, подстраховал в нужный момент…

Ворота у Морица как бы на таких самолётных колёсах, шасси, да и в этот раз они разъехались через несколько минут после того, как я позвонил… Я слышал голоса, звуки губной гармошки…

Когда я позвонил, губная гармошка сразу смолкла…

В течение той минуты, которую Мориц смотрел на меня — так, как будто видел впервые, — я чувствовал, как бегут мурашки…

Я не могу сказать, что у старика такой уж тяжёлый взгляд… Скорее, затуманенный он был в тот момент…

Но даже секундное его неузнавание меня… меня… Перебило у меня всякую охоту… Допытываться у него, кто стоял за воротами в последний его день рожденья, Уртюп, король, краут, Волькенкраут или…

«Настоящее и прошедшее, вероятно, наступят в будущем, Как будущее наступало в прошедшем…» — мелькнуло в голове…

Как-то перехотелось мне спрашивать… Не буду я сейчас вдаваться в эти подробности… Это же не отчёт…

— Я знаю, что случилось с твоей подругой, — сказал Мориц. — Проходи, если хочешь, у меня гости, но ты не помешаешь…

Я зашёл за ворота и увидел, что запущенный сад Морица вдруг заиграл какими-то новыми красками… В буквальном смысле: тут и там среди деревьев были ярко-синие, белые и жёлтые полоски… Ромбики, кубики, кружочки…

Мориц выставил в сад свои новые скульптуры… Крашеные, из дерева, ему надоело лить из металла улитки… При этом я всегда — сколько я знаю Морица — думал, что его скульптуры — продолжение его сада… Так же точно эти загогулины растут сами по себе — не спрашивай зачем (ведь и самого по себе Морица Ахим назвал «пикассоидным стариком» — и был в чём-то прав)…

Так что выходу скульптур в сад я как раз не удивился…

Только в голове мелькнули растущие на экране во всех направлениях дигитальные побеги, такой раньше был скринсейвер у моего компьютера…

Впрочем, я вспомнил, что когда он у меня впервые появился (разноцветные побеги, которые, ветвясь и разрастаясь, заполняют постепенно весь экран), я вспомнил про сад Морица…

Всё сходится в этом саду, подумал я, всё распускается… Карандаш вырастет, если посадить… Так что не надо им и рисовать, просто в землю воткнуть и всё…

А потому что сад Морица — полное пространство… Так же, как дом бывает — полная чаша, сад бывает — пространством… Пространство же называется полным, как известно, если в каждой его точке существует сходимость…

Старик сказал, что накануне у него в саду была большая сходка…

Он устроил вернисаж, на котором присутствовал сам обербургомистр…

А также некоторые всемогущие кураторы…

— Той-той-той, — сказал я, постучав по живому дереву, — той-той-той…

Какие-то сидели за столом под огромным платаном две-три непонятные дамы, вроде бы я раньше их и не видел… Так что это во всяком случае не было полное собрание женщин Морица — как я подумал было в первый момент (где-то на заднем плане моего внутреннего экрана мелькнул кадр из фильма: Берт Брехт сидел за длинным столом со всеми своими… Хотя тоже, впрочем, не со всеми, конечно… Я представляю, какой бы это был тогда стол, хе-хе… Но, по крайней мере, с восемью, что ли, своими женщинами), когда увидел, как Мориц сидит в центре композиции, положив ладони выпрямленных рук на белую скатерть…

Потом он поднял бокал и предложил выпить за Бетховена… Ну мы все и выпили, вай нот…

Вино было замечательным, Морицу его специально привозят из Прованса…

— Что ты теперь делаешь? — неожиданно спросил он у меня, и я чуть не поперхнулся… Раньше он никогда не задавал подобные вопросы, как-то сразу приняв меня в свой круг… В котором — это только так казалось… Что вращались не только художники… А на самом деле, как говаривал Бойс: каждый человек был художником…

А если учесть, что Мориц у Бойса и учился — в Дюссельдорфе… А уж потом переехал в Мюнхен, построил тут эту свою хижину с маленьким немецким садом — возле огромного Английского… То ничего удивительного, что для него слова учителя до сих пор остаются в силе, и каждый человек — художником…