Александр Мильштейн - Пиноктико

Они оглянулись по сторонам, но полностью свободных столиков не было, а идти к столику, за которым тоже кто-то сидел, было бы невежливо — по отношению ко мне… Кроме того, там они могли получить поворот от ворот, кто-то кого-то мог там ждать, а я никого не ждал и ясно — может быть, чересчур ясно — дал им это понять своим жестом… В общем, они подсели за мой столик, достали из сумочек красные пачки «голуаза», зажигалки… Я подумал, что они похожи на солдат, занимающих позиции в окопе…

Может быть, я так подумал, потому что мы сидели в подвальчике, как бы в блиндаже…

Скорее всего, потому что кто на них собирался нападать? Я — нет.

Моя голова была занята другим… Я пытался почувствовать это место, так сказать, нутром…

И мне показалось, что я на самом деле что-то ощущаю… Конечно, скорее всего, это было только моё воображение…

Ну и что, воображение тоже ведь может стать воронкой, в которую засасывает… Как на полотне Альтдорфера…

В общем, я чувствовал себя этаким scanner’oм…

То есть даже сверхчувствительным мюнхенским мальчиком…

И ещё я вспомнил… Я вспомнил видео в подземном переходе, о котором я уже писал — о переходе «Макс-форум»… А на видео было запечатлено возвращение Клауса Манна в разрушенный Мюнхен в 1945 году…

Но я всё-таки что-то путаю, я видел это не в «Макс-форуме»… В Литературном доме, ну конечно… Просто получилось похоже на инсталляцию, потому что архивное видео было запущено в бесконечном цикле, и к тому же крутилось в будочке… Чтобы туда войти, надо было отодвинуть чёрный плотный занавес… А там была темнота — в будочке… И в темноте мерцал маленький голубоватый экран…

Клаус Манн в военной форме приближался к родительскому дому…

Девушка, стоявшая на балконе, кричала ему сверху, что лестница, по которой он собирается подниматься, может обвалиться в любую секунду…

И Клаус послушно поднялся по времянке… Вот он уже стоял на балконе рядом с девушкой, поселившейся в чьём-то пустом полуразрушенном доме… И спрашивал, знает ли она, кто жил в этом доме перед войной? Девушка отвечала: «Вроде какой-то писатель».

«Do you know which writer lived in this house?» — допытывался у неё Клаус Манн…

Я помню, что видео меня настолько поразило тогда, что я простоял в тёмной будочке несколько его полных периодов, слыша этот вопрос снова и снова: «Do you know which writer lived in this house?»

Текст — то ли из дневника, то ли из письма в Калифорнию — отцу, читал сам Клаус, на английском, со множеством интонационных подчёркиваний…

«Do YOU know WHICH writer…».

И ещё один вопрос он ей задавал — тоже бесконечное число раз: «Что было в доме во время войны?»

И она отвечала: «Этот дом принадлежал СС». А потом уточняла: «Это был дом общества «Lebensborn». Знаете, сколько прекрасных деток здесь родилось?»

Или она говорила «было зачато»?

В моём понимании это было что-то вроде борделя — под одной крышей с роддомом… У меня никогда не хватало смелости разузнать об этих домах и об этом обществе (руководимом лично Гиммлером) более подробно… Потому что мой отец родился в 44-м… И он был круглый сирота — некого было потом спросить, так что вполне могло быть, что его зачатие, а может быть, и рождение произошли в таком доме… Может быть, даже именно в этом — доме семейства Манн…

Это не совсем безумные домыслы, что-то я слышал, когда он обсуждал своё происхождение — не со мной, конечно, считая, что я ещё очень маленький и всё равно ничего не понимаю… А я и в самом деле был очень маленький, поэтому мало что запомнил… Это подозрение мелькнуло впервые задолго до того, как я посмотрел видео в Литературном доме, хотя совсем уже беспочвенным его — это подозрение — тоже нельзя было назвать…

Подозрение, стало быть, заключалось в том, что я смотрел на дом, в котором был зачат мой отец… А может быть, и рождён, я точно не знаю, как функционировал «Lebensborn»… Дела этого общества были окутаны тайной, но я думаю, что в наше время завесу над этой тайной не сложно было бы приоткрыть… Просто я не хотел…

Я больше не буду возвращаться к этой теме, если Ахим мне не сказал, значит, так надо, а может быть, он и сам не знал… Где именно его вытащили из-под мюнхенских руин…

Но дело ведь было не только в этом… Даже если этот дом ко мне лично не имел никакого отношения, что-то было в этих кадрах транс-персональное… Где-то на уровне архетипов… Возвращение блудного сына… Гиммлер ведь устроил бордель-роддом вот именно в этом доме — в рамках магического действа, направленного против Томаса Манна…