Ему на ум пришла странная мысль, — противоречащая всему его психическому складу: ведь он не верил ни в грех, ни в искупление, — что частично он уже заплатил за совершенное преступление, заплатил своей рукой.
И в то время, как рыжий и очень живой Брюгге шумел по случаю праздника, а елка на площади Маркт возносила к небу надежду людей, тысячу раз поруганную и тысячу раз воспрявшую, — в одном из домов, собрав все свои силы, напрягши всю свою волю, поднимался человек, тяжело распрямляясь под взглядом друга и допивая оставшийся в стакане джин.
В дверь позвонили. Пришла Жюльетта. Она поняла, что случилось что-то серьезное, но сочла за лучшее не надоедать расспросами. Наконец-то ее серые глаза улыбались. Она без умолку болтала. Она так любит Брюгге, они непременно вернутся сюда и пробудут здесь долго. Четыре дня, может быть: ведь это очень много, не правда ли?
Они распрощались с Санлеком; тот извинился, что не может их проводить: он ждал к завтраку двух каноников.
Вместо того чтобы кратчайшей дорогой вернуться в Старый город, где они оставили машину, Робер и Жюльетта проделали, в обратном направлении, тот же путь, что и утром. Все так же сверкали гробы в мягкой обивке в кокетливой витрине торговца смертью; Робер и Жюльетта поскорее прошли мимо.
— Слушай, Робер, мы часто спорим. Слишком часто. В этом есть и немного моей вины. Давай попробуем заглянуть в себя…
Робер ничего не ответил. Он-то уже заглянул, и в такие глубины, что у него закружилась голова.
— Робер, хочешь доставить мне удовольствие? Но только без оговорок, пусть это будет твой рождественский подарок.
— Хорошо.
— Завтра мы должны быть в Париже. Поэтому сегодня сразу же после завтрака мы оставим Марьякерке и уедем к морю, в Остенде. Мне безумно хочется к морю. Я жалею, что позавчера не поехала с тобой.
Но он знал, что в Остенде его ожидает все то же Северное море, тяжелое и мрачное, с миноносцами и плавающими минами, и те же трагические дюны, перенесшие две последние войны, а еще: маски художника Джеймса Энсора — Короля Смеха — в доме — доме-раковине на Фландрской улице, — гримасы жизни рядом с маленькими сиренами и веселыми скелетами.
А, пусть! Он обречен. Спасения нет.
Оливье не удивился, узнав, что Робер и Жюльетта решили уехать раньше времени. За десертом, пока женщины болтали, а Домино примеряла наряды новой кукле, в два раза больше ее самой, Робер рассказал Оливье о Ван Вельде. Оливье слушал. Они долго молчали. Потом Оливье сказал:
— Твой друг Санлек прав, так же, как и капитан. Посуди сам: человек первым убивает первого врага, а ему — коленом под зад. Нет, так нельзя. Робер, тебе сорок лет. Ты крепко стоишь на ногах. Слушай, старик, выброси ты на помойку свой романтизм. Я ведь тоже в свое время нагляделся на этих героев, в Дордони, да и не только, те были здорово с душком — не чета твоему, а наши младшие братья — те, кого мы не знаем, в Индокитае, в Алжире, тоже нагляделись досыта. И я верил всегда только в мертвых героев. А так какие же это герои? Просто люди.
— Возможно.
— И это прекрасно, Робер! Уверяю тебя, это прекрасно! Ты правильно ставишь вопрос, Робер, но на него нет ответа. Я понимаю твой гнев: из какой-то бледнолицей обезьяны делают народного героя, а герой присосался к больничной койке и не желает с нею расставаться! Но ты идеалист. И прав капитан Бло де Рени, наградивший его медалью.
— Значит, цель оправдывает средства?
— Увы, Робер, бывают моменты, когда на все закрываешь глаза. На месте твоего капитана я поступил бы так же. А ты?
Робер молчал. Он был в смятении, но не хотел показывать вида, и только чуть заметное подергивание губ выдавало его волнение.
— И я. Наверное. Наверное, я поступил бы так же, как он. — Робер стоял, потупив голову. — Я сказал ужасную вещь. Я чудовище, слышишь! Я отвратителен сам себе!
— Не надо. Не отчаивайся. Человек противоречив. Он чаще, чем ему хотелось бы, запутывается в противоречиях. Ноша слишком тяжела. Вспомни Сизифа. И если человек не собирается бежать от жизни в монастырь или лечь на землю и смиренно ждать смерти, то ему приходится идти на компромиссы. Сколько мы знаем таких компромиссов! Мы все ищем абсолюта, а жизнь нас — мордой об стол. Наши отцы дрались за то, чтобы не было больше войн. А нам, детям пацифистов, пришлось драться с Гитлером, чтобы защитить свободу. И… м-мы хотели мирной революции, а п-получилась кровавая.
От волнения Оливье задыхался, говорил хриплым, сдавленным голосом, с трудом находя нужные слова, и у Робера сердце разрывалось на части, он думал о Шарли. Мир будет спасен ими — теми, кто запинается, кто не может говорить от волнения.
Читать дальше