— Может, выпьем? — предложил Санлек. — У меня есть джин. Отличный джин. Жены нет дома. Она у родственников, в Валансьенне. Вместе уехать — никак не получается, из-за работы.
Он провел Робера в заднюю комнату — высокие потолки, кафельный пол, большая изразцовая печь, темная, почти черная полированная мебель. Они болтали о том, о сем, словно бы и не расставались надолго, рассказывали друг другу о своей жизни за годы разлуки, и дом, скованный ледяной чопорностью, мало-помалу оттаивал.
— Нет, я все-таки не понимаю, — вдруг сказал Робер. — Да, Бло покрывал своих людей, но он понимал, что хорошо и что плохо. И тот бесчестный поступок, который Бло де Рени совершил во славу Бреющего Полета, он совершил, все продумав и взвесив. Ты не согласен?
— И Шарли так считал, он говорил те же самые слова. А капитан ему ответил вот что. Дескать, Ван Вельде испугался, мы тоже от этого не гарантированы. Начальство, мол, правильно рассудило. Он, Бло де Рени, ничего не утаил, им все известно, и это он, Бло де Рени, предложил представить Ван Вельде к награде, с чем они и согласились. Понимаешь, Бло не отказывался нести ответственность за свой поступок.
Робер отчетливо увидел Ван Вельде представшим перед отрядом с медалью на груди. Он ходил оживленный, шутил. «Вы только поглядите на него, — говорил Шарли, — прямо расцвел парень». Робер представил себе, как Шарли, простоватый и грубоватый, немного наивный и прямолинейно-честный, нападает на Бло де Рени, а тот, утонченный, элегантный, склонный изъясняться сослагательным наклонением, возражает ему. «Ван Вельде трус и подлец!» — заявляет Шарли. «А я его публично поздравил, — спокойно парирует Бло. — Этого человека необходимо было спасти от него самого. Вы понимаете меня, лейтенант Шарли? Разве вы предпочли бы, чтобы его посадили в тюрьму?» — «Да», — хрипло произносит Шарли. «Бессмысленный идеализм, лейтенант Шарли. Из ненависти, по глупости или неловкости, как бы там ни было, Ван Вельде убил врага. Первым убил врага. Что вы на это скажете?» Шарли стоит потрясенный, терзаемый противоречивыми чувствами. Нет, он не согласен, и тем не менее он соглашается, но сердце в нем обливается кровью.
Джин был гораздо приятнее нелегальной водки, которой угощал Фернан. От печки шло приятное тепло. На стенах висели в черных с позолотой рамках репродукции Ван Эйка и Мемлинга. Тысяча статистов, занятых в грандиозных сражениях недавнего прошлого, смотрели на людей сегодняшнего дня, взывая к их совести, а те как раз бились над проблемой совести, тщетно пытаясь решить ее. Пузатые часы с круглым, поблескивающим тусклой медью маятником, на стенке которого, покрытой французской эмалью, был изображен эпизод из Библии: борьба Иакова с ангелом, — отбивали фламандское время. С улицы донесся приглушенный бой курантов: половина двенадцатого. Это было время, когда все, кто был в Брюгге, стар и млад, местные жители и приезжий люд: рабочие, ремесленники, буржуа, священники и публичные девки, больные и сиделки, врачи, солдаты, нищие и калеки — усаживались за столы, и начинался пир.
— Отвратительно, — сказал Робер, — я чувствовал, что здесь дело нечисто, но не хотелось во все это вникать. По молчаливому уговору мы не обсуждали больше эту историю. А если и говорили — то полунамеками. Когда я встречал Ван Вельде в часы его дежурства в столовой, куда он являлся, нацепив орденскую ленту шириной с большой палец, я внушал себе, что ведь не обязательно герои должны быть людьми симпатичными… Теперь я понимаю, Санлек, что это и меня касается, и других тоже…
Попыхивая трубкой, — у него была длинная фарфоровая трубка с выгравированным на ней amsterdamer [25] Амстердамская (нем.).
, — Санлек протянул Роберу темно-голубой пакет и встал. Он был большой, сильный, спокойный, непоколебимый в своей безусловной правоте.
— Шарли смирился. Слышишь, Друэн? Как ты считаешь, можно ли посадить в тюрьму француза, первым убившего немца? Кто из начальников пойдет на это? Но я тебя иначе спрошу. Ты сам считаешь, что это невозможно? Если ты знаешь, что герой просто-напросто убийца?
Робер чувствовал себя раздавленным и постаревшим, его душили кошмары. Они и прежде терзали его, теперь же, попав в луч прожектора Марьякерке, они вцепились в него мертвой хваткой. Война и Dulle Griet, Безумная Марго, раздирали его душу, и он понял, что болен неизлечимой болезнью, как все те, кто воевал, — вчера, сегодня, не все ли равно когда, — кому испоганили молодость, непоправимо, навсегда.
Читать дальше