Роберт Ирвин - Ложа чернокнижников

— Звони, Non Omnis Moriar, — не отставал Фелтон, — В противном случае ты снова превратишься в Питера и умрешь для Ложи.

Я набрал номер и стал ждать.

— Салон «Проворные ножницы». Чем могу помочь? — Глупый голосок сразу показался мне знакомым.

— Это Мод?

— Да, а кто говорит? Питер, это ты?

Она была слегка удивлена. Думаю, скорей всего, виной тому была дрожь в моем голосе.

Разговаривая, я продолжал думать о смерти Джулиана и спрашивал себя, во что я ввязался и какое место в планах Фелтона занимает Мод.

— Большое спасибо за ужин, — продолжала она, — Все было чудесно. Я собиралась послать тебе благодарственную записку.

— Мод, давай встретимся еще раз… когда у тебя будет свободный вечер.

На другом конце провода воцарилось такое длительное молчание, что я уже было подумал, что нас разъединили.

— Прости, Питер, — сказала наконец Мод. — Я не уверена, что это хорошая мысль. Извини, но мне показалось, что ты совсем не хотел встречаться со мной снова. Должно быть, я не твой тип.

— Да нет же, ты мой тип, Мод. По крайней мере, можешь им стать. Давай узнаем друг друга получше. Давай встретимся еще раз. Я хочу пригласить тебя в кино или на концерт. Когда ты сможешь?

— Ну… я не знаю… ладно, Питер. Когда ты предлагаешь?

— Как насчет завтрашнего вечера, часов около шести?

— Ладно, но я только в шесть заканчиваю работу. Приезжай в салон к закрытию… часам к шести или чуть пораньше. А потом можем куда-нибудь сходить.

День пасмурный. Когда я шел из Хораполло-хауса к автобусной остановке, чтобы ехать на игровую площадку, мне показалось, что вдали промелькнула фигура мистера Козмика. Но потом он испарился — наверное, не захотел, чтобы я его видел. Если это действительно был мистер Козмик, то это печально: я представил, как он ходит вокруг словно изгой, мечтая, чтобы его снова приняли в Ложу. Однако вряд ли я могу для него что-нибудь сделать. Он стал чем-то вроде ларвы, духом, который когда-то был человеческим существом, мертвецом, который не смирился с тем, что он мертв, и поэтому не порвал связи со своим прежним миром.

Я добрался до детской площадки только ко второй перемене. Мое исследование начинает приобретать более определенные формы. Я осваиваю функциональный подход к образованию и распаду игровых групп и устанавливаю нормативные параметры центробежных и центростремительных мотиваций для объединения в такие группы. Подтема моей диссертации — социальная девиация как источник дисфункциональных стратегий образования групп. Пока я не готов — предстоит проделать еще много работы, — но в конце исследования я смогу определять интегрирующие функции внутри- и вне- группового поведения в виде пары квадратных уравнений, где «П» обозначает потребность, а «ИФ> — интегрирующую функцию и так далее. Инструмент анализа, который я постепенно вырабатываю, столь мощен, что мне даже не понадобятся новые эмпирические данные с площадки.

Поскольку мы с Фелтоном побеседовали о моем дневнике еще утром, я приехал в Ложу несколько позже обычного и, надев свое ритуальное облачение, прямиком проследовал в зал медитаций. Я ждал, что у нас будет очередное созидание, но Ложа вечно путает ваши планы. Вместо созидания нам показали фильм Гренвилля «Освящение Девственницы». Увидев меня, Гренвилль улыбнулся и, издевательски извиняясь, развел руками. Думаю, он знал, как меня разозлило, что я не смогу заглянуть в его дневник сегодня вечером. Потом начался фильм. В первых кадрах мы увидели название фильма, грубо нацарапанное на плакате, внизу шел подзаголовок «Demon est Deus Inversus». Звукового сопровождения не было, так что в тишине слышалось только стрекотание проектора и отдельные вздохи увлеченных картиной Посвященных. Гренвилль оказался куда менее профессиональным кинематографистом, чем Кеннет Энджер, — камера гуляла из стороны в сторону, неожиданно останавливалась, а потом рывком двигалась вперед. Так что, несмотря на презрительное отношение Гренвилля к экспериментальному кино, его детище оказалось куда более авангардистским, чем фильмы, которые мы смотрели в Арт-Лаборатории.

Но это еще не все, поначалу я был настолько сбит с толку, что, должно быть, прошло минут пять, прежде чем я понял, почему фильм производит эффект отстраненности. Я увидел себя с горящими глазами, залитого потом, торжествующего и вместе с тем напуганного. Из моего рта в потир выплеснулась странная жидкость, я передал потир Магистру, и он отпил из него. Пока он пил, я опустился на Элис и начал сношать ее в зад. Затем, поднявшись с ритуального ложа как на невидимых нитях, я отступил. Мои одежды поднялись с пола и окутали меня. Движения участников обряда, столпившихся вокруг ложа, были какие-то странные, они как будто плыли — вместе мы образовывали рой причудливо толпящихся в воздухе насекомых. Какой же я тугодум. Конечно, все дело было в том, что фильм крутили задом наперед, чтобы мы могли своими собственными глазами увидеть, как делаются девственницы. Смотреть на неестественные жесты участников обряда, которые словно подхватывали в воздухе поднимающиеся с пола ритуальные предметы, на клубы ладана, втягивающиеся обратно в кадильницы, было жутковато. Но самым ужасным было выражение моего лица, когда я наконец повернулся к камере. Это был я, но я узнавал себя с трудом. В прошлом году Рон, мистер Козмик, Элис и я записались на лекции в Ложу. Потом лекции иногда стали заменять упражнениями по созиданию. Постепенно мы стали принимать участие в ритуалах — сначала не очень интересных. А теперь вот это… меня засняли на пленку.