Маркус Зусак - Братья Волф

Может Волф быть чудесным?

Я спрашиваю на бегу, создав в голове ее образ. «Думаю, Руб может, — отвечаю я, — когда он на ринге. Он красив, но свиреп, но буен, но чуден и красив опять и опять».

Домой я прихожу как раз к ужину.

Она со мной за столом. Стефани. Стеф. Глаза небесные. Сахарные запястья и пальцы, и волны темных волос, и ее любовь к чудесным псам на бегах.

Она, может быть, придет завтра на матч.

Она, может быть, придет.

Может быть, придет.

Она может.

Она.

Да я тронулся, не?

Кэмерон Волф.

Кэмерон Волф и еще одна девчушка, выказавшая слабенький, хиленький интерес. И он в нее уже влюблен. Он готов на все ради нее — клянется не обижать и выполнять все, чего она только пожелает. Он готов отдать всего себя.

Он всего лишь пацан, и, конечно, боль, а не счастье — вот что его ждет.

Или будет иначе?

Может ли?

Будет ли?

Не знаю.

Предвкушаю и надеюсь. Думаю об этом весь вечер. И даже в кровати она под одеялом рядом со мной.

У той стены Руб опять считает свои финансы.

Держа банкноты в вытянутых руках, он глядит на них, будто бы убеждая себя в чем-то.

Теперь и я смотрю, и мне интересно, что такого он там видит.

— Видишь деньги, — говорит Руб. — Это не триста пятьдесят долларов. — Он впивается в них глазами. — Это семь побед.

— Эй, Руб?

Тишина.

— Эй, Руб? Руб?

Сегодня ночью есть только я и она, у меня под одеялом.

Отзвуки образов.

Они пляшут на потолке, а во мне растет надежда.

Золотые зайчики будущего во тьме темноты.

Последняя попытка:

— Эй, Руб? Руб?

Бесполезно.

Все, что мне остается, — надеяться, что завтра я буду драться хорошо и что она все-таки придет.

— Но она ненавидит драки, — говорю я себе. — Зачем же она пойдет? — И новые вопросы: — Затем ли она придет, чтобы посмотреть на меня?

Образы повсюду.

Ответов — нигде.

И тут, в глухой ночи, в слушающей тьме, Руб произносит такие странные слова. Фразу, которую я по-настоящему пойму лишь много позже.

Он говорит:

— Знаешь, Кэм, я вот думал об этом, и мне кажется, что твои деньги мне нравятся больше моих.

И мне остается лежать в кровати, думать без слов. Думать.

Иногда мне хочется иметь кулаки получше. Попроворнее, и чтобы руки были ловчее, а плечи крепче. Обычно такие мысли посещают меня в постели, но сегодня они приходят, когда я сижу в раздевалке, дожидаясь вызова на ринг. Не знаю. Но вот жаль, что я не Громобой. А вот бы так идти сквозь толпу и взбираться на ринг, чтобы побеждать, а не просто драться.

— Кэмерон.

Вот бы уметь посмотреть противнику в глаза и заявить, что я его прикончу.

— Кэмерон.

Вот бы стоять над ним и приказывать: «Вставай!»

— Кэмерон!

Наконец Рубу удается захватить мое внимание. Для этого приходится шлепнуть меня по плечу — прорваться сквозь облако грез. Я сижу в раздевалке, ветровка накинута, дрожу. Перчатки висят на руках мертвым грузом, и, кажется, я рассыпаюсь на части.

— Ты идешь на ринг или что? — Руб встряхивает меня.

«Она здесь», — думаю я, и на этот раз говорю это и вслух. Своему брату. Тихонько.

— Она здесь, Руб.

Он смотрит на меня внимательнее, не понимая, о ком это я.

— Здесь, — продолжаю я.

— Кто?

— Ну, Стеф, та самая, знаешь?

— Кто?

«Да что ж такое!» — восклицаю мысленно.

А вслух по-прежнему ватно:

— Стеф — с собачьих гонок.

— И что?

Он уже досадует и готов поднять меня и швырнуть в толпу.

— И все на свете, — я не замолкаю. Я по-прежнему вареный. Порожний. — Я ее видел пару минут назад, выглядывал в щель.

Руб отходит.

— Господи Иисусе. — Он отходит и возвращается. Теперь он спокоен. — А ты выйди, и все.

— Ладно. — Но никакого движения.

Руб, все еще спокойно:

— Иди.

— Хорошо.

И я понимаю, что должен встать.

Я поднимаюсь, Руб распахивает дверь пинком, и мы выходим. В зале все люди на одно лицо. Это она. Стефани.

Все расплывается.

Все путается.

Перри Коул — орет.

Рефери.

Без грубостей, парни.

Бой по правилам.

Ладно.

Давай.

Держись на ногах.

Упал — подымайся.

Гонг, кулаки, бой.

Он начинается, и первый раунд — смерть.

Второй раунд — гроб.

Третий — похороны.

Соперник у меня не такой уж крутой боец, просто я не могу включиться. Я не здесь. Я так боюсь оказаться на полу, что смиряюсь с этим. Я согласился с этим, почти как если бы решил не сопротивляться, чтобы не усугублять.