Эдвард Резерфорд - Лондон

Однако сперва, по заведенному обычаю перед трапезой, сэр Джулиус благоговейно извлек небольшую книжицу. Ни одна важная годовщина не проходила без того, чтобы он не читал из нее, негромко напоминая родным об их долге, – так было и нынче.

Сей вдохновляющий томик имел греческое заглавие «Eikon Basilike», что означало «Царственный образ». Простой и проникновенный текст представлял собой якобы молитвы и размышления короля-мученика; за три года со времени казни Карла I он выдержал уже тридцать изданий. Круглоголовые негодовали и пытались подвергнуть его цензуре. Потом привлекли великого пуританского поэта Джона Мильтона к написанию против него памфлета. Но тщетно. Опасность была в том, что даже те, кто поддержал парламент, но сомневался в новом военном режиме Кромвеля, могли прочесть королевскую книгу и, не найдя в ней ничего, кроме добродушия и смиренной набожности, усомниться и в справедливости его казни.

Для Дукетов, понятно, такого вопроса вовсе не существовало. Книга была подобна маленькой Библии, король считался великомучеником, и сэр Джулиус, когда прочел несколько страниц, бережно отложил ее и напомнил собравшимся:

– Карл Первый – наш истинный король; коль скоро он умер, ему наследует его брат Яков. Помните, что мы дали слово.

И после этого все с радостью принялись за рождественский обед.

Они не слышали солдат, которые подошли к дому и вступили во двор. Их застали врасплох, когда дверь с грохотом распахнулась. Чеканя шаг, в гостиную вошел Гидеон в сопровождении четырех воинов. Незваные гости окружили стол.

– Сэр Джулиус! – объявил Гидеон. – За это вам предстоит держать ответ перед магистратами.

Преступление баронета заключалось не в чтении книжицы, которую он вовремя успел сунуть в карман, и даже не в высказываниях о короле – преступлением сэра Джулиуса Дукета и его семьи являлся сам по себе рождественский обед.

Дело было в очередном нововведении круглоголовых. «Великие церковные праздники, – заявили они, – суть время для вдумчивых молитв, а не языческих празднеств». Англичанам надлежало приблизиться к Богу. Любой, застигнутый за рождественской трапезой в 1652 году от рождения Господа нашего, рисковал угодить под суд.

– Вы осквернили священный праздник, – с отвращением изрек Гидеон и приказал солдатам: – Обыскать дом!

– Обыскать дом? – вскинулся Джулиус. – На какой предмет?

– На предмет суеверных изображений. Улик, изобличающих в папизме, – невозмутимо ответил Гидеон.

Джулиусу было нечем крыть. В течение получаса круглоголовые бродили по комнатам, совались в сундуки и шкафы, переворачивали матрасы; они обыскали даже погреб, но ничего не нашли. Джулиус не боялся. За рождественский обед даже заведомому «зловредному» полагался лишь умеренный штраф. Но он, взбешенный вторжением, ходил за ними по пятам, а Гидеону презрительно бросил:

– Это чтобы вы ничего не украли.

Будучи наверху, он посмотрел в окно и заметил двух женщин. У ворот стояли Марта и Джейн, томившиеся ожиданием. Марту он еще мог понять. Но Джейн? Ей-то какое дело? Но тут он сообразил, повернулся к Гидеону и воскликнул:

– Так вы не за папистскими образками! Вы ищете деньги вдовы Уилер!

И тот зарделся – всего на миг.

Идея пришла в голову Джейн при виде жены сэра Джулиуса, купившей добрый шмат говядины. Она поняла, что затевался рождественский обед. Вот отличный повод! Все остальное устроила Марта.

К моменту, когда Гидеон закончил, Джейн упорхнула, а потому Джулиус, сопроводивший отряд к воротам и белый от злости, застал только Марту. И тогда, доведенный до крайности их поступком, он позволил себе жестокость, которой в обычном состоянии не допустил бы. Его прорвало:

– Диву даюсь, до чего же вы замечательный друг, госпожа Марта! На все готовы для приятельницы: и сокровища поискать, и муженька уступить!

Сказав так, он резко поворотился и зашагал к дому.

Марта проводила его удивленным взглядом. Потом нахмурилась. Затем посмотрела на Гидеона и обнаружила, что тот побледнел как смерть.

В пуританском Лондоне времен Английской республики было много зрелищ, способных приободрить и даже воодушевить праведников. Но к 1653 году ничто не могло сравниться со знаменитым молебном, который прославился как Последняя проповедь Мередита.

Наконец время добралось до Эдмунда Мередита. Ему было за восемьдесят, и он начал ощущать груз лет. Внезапный недуг, сразивший его в минувшем году, превратил Мередита в скелет, и люди при встрече с ним невольно ахали, словно видели призрак. Шагая бок о бок со смертью, Эдмунд Мередит и достиг высокого положения.