Эдвард Резерфорд - Лондон

Но наступали перемены, и все благодаря замечательному человеку – сэру Хью Миддлтону.

Такой же аристократ, как до него Уиттингтон и Грэшем, выходец из знатной валлийской семьи, сэр Хью Миддлтон нажил изрядное состояние в Ювелирной компании. Он также отличался прозорливостью и отвагой. Когда он предложил найти для города новый источник воды, мэр с олдерменами были более чем признательны, а сэр Джейкоб Дукет с великой радостью приобрел долю в этом проекте.

Новая Речная компания, как ее назвали, была удивительным предприятием. Под пристальным надзором самого Миддлтона построили канал, поставлявший воду от свежих ключей, находившихся милях в двадцати севернее. Над Лондоном расположили резервуар и подавали свежую воду прямо в дома в границах городских стен. Подобного в Англии еще не бывало. Затраты и трудности были столь велики, что оплатить половину расходов вызвался сам король, который даровал компании монополию, когда народились конкуренты помельче.

– Без монополии такие огромные вложения невозможны, – объяснил сэр Джейкоб Джулиусу.

Ничто не доставляло сэру Джейкобу большего удовольствия, чем наблюдение за ходом реализации любимого проекта и прогулки с сыном из Лондона до самого резервуара, откуда открывался вид на далекий город. Едва они выехали, как их задержал радостный возглас:

– Отец! Мне велели искать вас здесь!

Джулиус оглянулся и увидел черную фигуру на лошади, приближавшуюся к ним с горделивой, почти надменной элегантностью. Это был Генри, его старший брат.

Они не виделись три года. Из Оксфорда тот вместо Лондона отправился с товарищем в Италию, проучился там год и еще один провел в Париже. За это время он успел превратиться из тощего студента в мужчину. Одетый в черное, с серебряным проблеском в волосах, он безошибочно узнавался как сын своего отца. Но тонкая разница в повадке и речи обозначилась сразу, едва он присоединился к ним и оба поехали вдоль канала, обмениваясь новостями придворными и городскими, лондонскими и парижскими. Если сэр Джейкоб был джентльменом, то молодой Генри – аристократом; если олдермен-пуританин отличался суровостью, то изысканный странник – жесткостью; если отец верил в порядок, сын веровал в суверенную власть.

В пути Джулиус не сводил с брата глаз, и его сердце полнилось гордостью за славу своего рода.

– Ты насовсем вернулся? – осмелился он наконец спросить.

К восторгу Джулиуса, Генри послал ему странную сардоническую улыбку.

– Да, братишка. Насовсем.

Звездной ночью в июле 1620 года толпа человек из семидесяти образовала в ожидании рассвета полукруг на берегу Темзы. Некоторые нервничали, другие пребывали в возбуждении, но Марта, смотревшая на водные блики, испытывала лишь великое ликование во славе Божьей.

Набожные лондонцы годами говорили об этом замысле. Но кто мог представить, что ей будет позволено сделаться его частью? Кто мог предвидеть необычайные перемены в семействе Доггет? Или неожиданную позицию мальчика. Или, страннее всего, недавние, но загадочные обстоятельства, приведшие ее семью этим утром к реке. Она с улыбкой взглянула на мужа. Но Джон Доггет не улыбнулся.

Доггет любил вторую жену. Когда двадцать лет назад исчезла Джейн Флеминг из театра «Глобус», он сильно горевал, но время шло, через два года он женился на веселой девице, дочери лодочника, и успел изведать великое счастье до ее внезапной кончины. В последующие же месяцы Джон был настолько несчастен, что женился на Марте, едва понимая, что делает.

Ему навсегда запомнился день свадьбы, когда он ввел ее к себе. Он постарался прибрать дом у лодочной мастерской, но его семейство привыкло к развеселому хаосу, и одному Богу известно, каково ей пришлось. Доггет подозревал, что и брачная ночь не доставила ей большого удовольствия, хотя он все сделал правильно. С утра он пошел на работу в задумчивости и неуверенности. Но когда вернулся, дома его ждало преображение. Все было вычищено. Детская одежда выстирана. На столе красовался большой пирог и миска с нарезанными яблоками; с жаровни приятно тянуло свежими овсяными лепешками. Семья уже год не питалась так хорошо. Ночью, исполненный благодарности, он любил ее нежно и страстно.

Детей она тоже покорила необычайной кротостью. Никогда не принуждала признавать себя – знай делала свое дело, но те быстро смекнули, что затхлость сменилась свежестью, одежду починили, кладовку наполнили продуктами; в доме воцарился отрадный покой. Она никогда не просила о помощи, но вот уже скоро восьмилетняя девочка захотела с ней стряпать, а через несколько дней старший мальчик, увидев, как Марта метет двор, отобрал у нее метлу со словами: «Я сам». «Хорошая женщина», – сказал Джон отцу на следующий день, когда они трудились над лодкой.