Эдвард Резерфорд - Лондон

Так и трудился Катберт весь март, апрель, и вот уже наступил май, а «Глобус» все разрастался, пока не достроили соломенную крышу, после чего художники принялись расписывать наружные стены фальшивыми окнами, классическими фронтонами и нишами, из-за чего тот сделался похож на блистательный уменьшенный аналог римского амфитеатра. Катберт же иногда, навещая бабку и будучи резко спрошен, где был, смущал ее заявлением:

– В ложе лордов, бабушка. А заодно, похоже, и небеса повидал!

Строительство близилось к завершению, и возбуждение труппы росло. О дерзком переходе через реку узнал весь Лондон. Джайлз Аллен, как и ожидалось, затеял тяжбу по поводу сноса постройки, но это лишь подогрело общественный интерес. Лондонские театралы были в восторге оттого, что труппа Чемберлена оставила в дураках зануду-олдермена. Сказывали, что немало повеселился и двор. Даже конкуренты – «Слуги лорда-адмирала» соглашались, говоря: «Вы отомстили за всех».

Что же касалось самого здания и его местонахождения, то труппа осталась довольна своим выбором. Единственным, если задуматься, недостатком, причем небольшим, был доступ.

Чтобы добраться до «Глобуса» пешком, приходилось идти через Лондонский мост, и это относилось ко всем, кроме жителей Саутуарка. Напрямик могли попасть сюда только жители восточной части Лондона. Однако прибывавшим с запада или от «Судебных иннов» приходилось долго шагать до моста или тратиться на паром, а шестипенсовик брали даже с компании в восемь человек – за судно, достаточно крупное, чтобы переправить всех. «Можем недосчитаться юных законников», – заметила Джейн Флеминг, но дел набралось столько, что беспокоиться об этой мелочи было некогда.

Для Флемингов новшества означали переезд, и в апреле отец Джейн начал переговоры с несколькими землевладельцами на предмет съема подходящего жилья неподалеку от «Глобуса», но подальше от борделей.

Однажды в начале мая Джейн возвращалась с осмотра примеченного отцом домика и повстречала Джона Доггета. Дел у обоих на тот момент не оказалось, и они отправились в «Джордж».

Джон был верен себе и пребывал в настроении бодром. С минувшей осени они виделись реже, но он, казалось, был в восторге от общества Джейн. Когда она сообщила о грядущем переезде в Саутуарк, он дружески улыбнулся и обронил:

– Значит, поселишься рядом с нами. Вот здорово!

И она поняла, что рада не меньше. С ним было настолько легко, что она не заметила, как пролетел час, потом другой. Вышло так, что Джейн, обсуждая «Глобус», совершенно случайно закончила посиделки словами о дорогостоящей паромной переправе. Доггет попросил повторить, затем почти минуту думал, а после расплылся в широченной улыбке:

– Пошли со мной, я кое-что покажу.

До мастерской Доггета они добрались, когда солнце уже садилось и рассылало по реке багряные дорожки. Потом Джейн удивленно следила, как Джон вытягивал доски и бревна, освобождая заднюю часть сарая. Он зажег два фонаря, повесил на балку и скомандовал:

– Отвернись.

Глядя в алевшие небеса, она слышала, как он стаскивал с чего-то дерюгу.

– Теперь смотри, – донесся голос.

И Джейн, к своему изумлению, различила очертания тайного сокровища Доггета – вытянутого, блескучего и великолепного в позолоте. Доггет сиял:

– Подойдет? Возить людей к «Глобусу»?

Он наконец нашел достойное применение барке короля Гарри.

– Можно брать по тридцать душ. Не утонет! – воскликнул Джон.

Следующие полчаса они испытывали ее, садясь то так, то этак и радостно смеясь, как пара проказливых ребятишек.

Уже в сумерках Доггет предложил Джейн проводить ее до дому.

Пьеса была готова.

Идею он почерпнул из «Венецианского купца» Шекспира. Негодяй пытается совершить великое зло, но силы добра побеждают. Довольно простой сюжет. Но Эдмунда особенно поразило то, что злодей был парией и отличался необыкновенной наружностью. Того-то он и хотел: мерзавца необычного, запоминающегося, страшного не только деяниями, но и внешностью. Кого-то загадочного. Но кого? Иезуита? Испанца? Слишком очевидно. Он рылся в памяти в поисках чего-то оригинального и вдруг вспомнил странного типа, двумя годами раньше угрожавшего ему возле медвежьей ямы: Черного Барникеля.

Темнокожий. Мавр-пират. Что может быть диковиннее и ужаснее? Публике будет глаз от него не оторвать.

Он вывел мавра отталкивающим, мерзким. Жутким, как Тамерлан, коварным, как Мефистофель. Его реплики и монологи были великолепны, ибо являли ужасные образы зла. В нем не осталось ровно ничего светлого. И в финале, угодив в собственные сети, он представал перед правосудием и, выказав себя еще и трусом, препровождался на позорную казнь. Отложив перо, Мередит исполнился уверенности: теперь-то его имя прославится.