Эдвард Резерфорд - Лондон

– А вдруг Мередит прав и они выиграют? – спросил один.

– Не важно. Процесс может затянуться на годы, – возразил Дукет и с улыбкой добавил: – Тем временем – ни дерева, ни театра. Надеюсь, они разорятся.

И вот в последний день года он терпеливо ждал у моста. Было позднее утро, фургоны приближались.

Караван неспешно подъехал к воротам Бишопсгейт. Эдмунд сидел в первом фургоне. Изучив открывшийся проезд, он не нашел ничего подозрительного. Даже старые укрепленные городские врата выглядели безлюдными и гостеприимными. А уж от них они беспрепятственно доберутся по улице до моста. Он улыбнулся.

Перед самыми воротами первый фургон внезапно свернул налево. Секунды спустя он уже катил по тропе, которая огибала городскую стену со рвом. За ним последовали остальные фургоны. Пятью минутами позже, оставив Тауэр в нескольких сотнях ярдов справа, они затряслись по замерзшему тракту через пустошь к реке.

От входа на Лондонский мост открывался живописный вид на застывшую Темзу. Чуть выше по течению какие-то предприимчивые торговцы выставили на лед лавки, устроив небольшую ярмарку. На жаровнях уже жарили орехи, готовили леденцы. Дальше, напротив Бэнксайда, расчистили огромный участок, где юные парочки и ребятня осваивали коньки и салазки. Несмотря на свое пуританство, олдермен Дукет не возражал против этих безобидных забав и взирал на них с одобрением.

Затем он нахмурился. Куда, черт возьми, подевались эти повозки? Пора бы им появиться. Может, какой-то болван задержал их у ворот? Его подмывало пойти к Бишопсгейт и проверить, но он сдержался. Прошло еще несколько минут, и тут он случайно взглянул на реку.

Все десять фургонов уже были на льду; они находились в нескольких сотнях ярдов за Тауэром, но даже этим серым утром он различал их в мельчайших подробностях. Разглядел даже Мередита, восседавшего впереди. Дукет долго смотрел на них, лишившись дара речи. Ему пришло в голову, что лед, быть может, не выдержит, а Мередит пойдет ко дну. Но фургоны продолжали свой путь.

Вскоре они собрались у мастерской Джона Доггета, с которым Мередит договорился о складировании груза. Олдермен беспомощно наблюдал с моста за разгрузкой.

21 февраля 1599 года в лондонском Сити был подписан документ, которому повезло сохраниться. Он был вполне скромен: простой договор об аренде, по коему некий Николас Бренд, владелец участка земли в Бэнксайде, разрешал возвести и эксплуатировать на нем театр. Необычная деталь: арендатором выступал не один человек, а группа людей, и в договоре было тщательно прописано долевое участие каждого. Половину аренды делили между собой братья Бёрбедж; другая поровну разделялась между пятью членами труппы Чемберлена. Один из них – Уильям Шекспир. Владельцем и руководителем нового театра стал коллектив. И так как термин «акционеры» еще не вошел в обиход, воспользовались бытовым: Шекспир и его товарищи-инвесторы именовались домовладельцами. Они сообща владели театром, которому полагалось и новое имя. Его назвали «Глобус».

Катберту Карпентеру было известно бабкино мнение, благо он чувствовал себя обязанным раз в неделю навещать ее и сестру. Бэнксайд считался Содомом и Гоморрой, театр – капищем Молоха. Но если, как думала бабка, Господь уже уготовил ему адское пламя, с этим оставалось только смириться. Поэтому Катберт охотно трудился в капище Молоха и был счастлив, как никогда.

Театр «Глобус» отличался прекрасной планировкой. Огромный открытый барабан восьмидесяти футов в наружном диаметре был не то что совершенно круглым, но, как большинство театров, многоугольным, насчитывая почти двадцать граней. В центре располагался просторный партер, окруженный тремя ярусами галерок. Большой была и сцена; в ее задней части высилась стена с дверями слева и справа, через них входили и выходили актеры. Над дверями, за которыми располагалась артистическая уборная, через всю стену тянулся балкон для менестрелей. Впрочем, его еще называли ложей лордов, ибо, когда спектакль шел без музыки, там любила сидеть светская публика, желавшая как посмотреть представление, так и снискать восхищение зрителей.

Над тылом сцены высоко возносился деревянный навес, укрепленный спереди по углам двумя прочными столбами. Его потолок, расписанный звездами, называли Небесами. Любимейшим устройством Катберта стал комплекс блоков и приводов, с помощью которого актеры парили над сценой.

И наконец, над крышей позади сцены торчала башенка, где в дни спектаклей сидел трубач, созывавший на представление весь Лондон.