Эдвард Резерфорд - Лондон

Чума. Она вернулась в Лондон летом. Булл перевез семейство в Боктон, невзирая на протесты. Там, на высокой гряде, он, как в юности, выжидал, пока бедствие пройдет стороной. И только в конце октября, когда уверился в безопасности, он осмелился вернуться со всеми в Лондон, где обнаружил, что тьма вновь поглотила дорогих ему людей.

Отошедший от дел Чосер обосновался в милом домике в Вестминстере аккурат между дворцом и аббатством. Вокруг благоухал очаровательный сад, обнесенный стенами. Он провел там лишь год, работая над «Кентерберийскими рассказами», и его жизнь внезапно оборвалась пресловутым чумным летом.

– Как я не вспомнил о нем? Почему не увез в Боктон? – убивался Булл.

Впрочем, когда он вошел в дом, для него осталось неясным, была ли причиной смерти чума или что-то другое. Садовник сказал, что чума; монахи – что нет.

– Но я могу поручиться в одном, – уверил его один монах. – Он принял хорошую смерть. В конце он, знаете ли, раскаялся во всех своих трудах. Эти басни были нечестивы и безбожны. Чосер поручил нам сжечь все, – добавил он с удовлетворением.

– И вы сожгли? – спросил Булл.

– То, что нашли, – ответил монах.

Булл гадал, мог ли его друг, мучимый агонией, прокричать такие слова. Как знать? Но он припомнил сей обширный и грандиозный труд, оборванный смертью и столь безнадежно, ошибочно написанный по-английски, – все это уже не имело значения.

– Все равно потеряют или забудут, – изрек он горестно, покидая дом.

Его вели через аббатство, колокола созывали на вечернюю службу.

– Хотите взглянуть на его могилу? – любезно осведомился монах и проводил его к месту.

– Я рад, что он хоть похоронен в аббатстве, – проговорил Булл. – Чосер был украшением Англии. Мне отрадно видеть, что вы признали это.

Но монах покачал головой:

– Вы заблуждаетесь, сэр. Он покоится здесь из-за дома. – Монах улыбнулся. – Чосер жил в аббатстве, вот в чем дело.

Булл умер через пять лет, и Боктон перешел к Тиффани. Она бывала там чаще, чем Дукет, хотя тот тоже полюбил старинную вотчину Буллов.

– Но мой дом в Лондоне, – говаривал он искренне.

И жил там припеваючи. Он стал свидетелем того, как его друг Уиттингтон сделался мэром не раз и даже не два, а трижды, тем самым став легендой. Видел, как тот возвел многое из того, что сулил, включая обеспечение питьевой водой. В своем завещании мэр даже предусмотрел общественные уборные неподалеку от грязной старой церкви Святого Лаврентия Силверсливза.

Дукет видел, как скромная пивоварня Джеймса Булла при «Джордже» разрослась в огромное предприятие, поставлявшее пиво войскам следующего короля, Генриха V, когда те выступили в Азенкур. Видел очередную, как в славные времена Черного принца, победу Англии в ее старом конфликте с Францией. Увидел, как росли и богатели его дети, пока не настала пора уходить и ему.

Но даже теперь, старея и оставаясь в доме на Лондонском мосту, он любил созерцать реку. И не только по вечерам из большого окна с видом вверх по течению, но и спозаранку, остановившись у дороги в Саутуарке неподалеку от места, где его некогда нашли. Отсюда он мог часами смотреть на величественное и вечное течение Темзы к восходящему солнцу.

Ей не следовало входить в сад. Услышав шепот, она должна была пройти мимо. Разве не предупреждал ее брат о таких вещах?

Знойный августовский день, чистое синее небо. В огромном оленьем заповеднике на Темзе, в десятке миль вверх по реке от Лондона, под теплым солнцем высился величественный, красного кирпича, дворец Тюдоров – Хэмптон-Корт. Через зеленые лужайки перед дворцом до нее долетал далекий смех придворных. Еще дальше в парковых деревьях виднелся олень, осторожно ступавший крапчатой тенью. На ласковом ветерке слабо пахло скошенной травой и вроде как жимолостью.

Она ушла на берег, желая побыть одна, и только сейчас, миновав ограду, услышала перешептывания.

Сьюзен Булл было двадцать восемь лет. В те годы предпочитались лица овальные и бледные, она же отличалась приятно правильными чертами. Считали, что главным ее достоинством были волосы. Не будучи заколоты, они спадали запросто, обрамляя лицо, и лишь немного вились на плечах. Но всем запоминался цвет – темно-каштановые с теплым золотистым отливом, они блестели, как полированное вишневое дерево. Такими же были глаза. Но сама она втайне больше гордилась тем, что родила четверых и не утратила стройности. Ее наряд был прост, но элегантен: накрахмаленный белый чепец поверх аккуратно собранных волос и светло-коричневое шелковое платье. Скромный золотой крестик на шее говорил, что она искренне предана своей вере, хотя многие придворные леди ходили так же, выказывая модную набожность.