Стэн Барстоу - Рассказ о брате

— Можно спросить тебя?

— Ну конечно.

— Обещаешь ответить по — честному?

— Если знаю что отвечать.

Ладонь мне жалило грубое итальянское одеяло, ярко, до рези в глазах оранжевели обложки книг на стеллажах, сооруженных ею из планок и кирпичей; литая скульптура женщины с ребенком подле массивной каменной пепельницы на низеньком столике, пестрота разноцветных открыток от приятелей из‑за границы на полке дешевенького камина. Все встало перед глазами сызнова: темные завитки ее волос, отливающие бронзой, цепляющие высокий ворот джемпера, легкий изгиб спины — она сидела, опершись на руку, вполоборота ко мне. Подробности отчеканились в памяти, словно смотрел я в последний раз.

— Ты продолжаешь встречаться со мной из чувства долга? Обязан, дескать, проявлять доброту?

— Откуда вдруг такой вопрос?

— Ты же обещал ответить честно.

— Но сначала смысл разъясни.

— Понимаешь, у меня такое чувство, что ты переменился. Раньше, расставаясь, ты всегда условливался о новой встрече, теперь говоришь — звякну на днях. И видеться мы стали реже.

— Эйлина, ты к нам в город приехала недавно. Мне не хочется связывать тебя. Могут же появиться еще приятели… Вот и стараюсь не отнимать возможность выбора. Не чересчур навязываться со своим обществом. Считаться с твоими желаниями.

— Но ты стал скованным. Редко смеешься, даже… холодноват.

— Все правда. Я стал другим. Изменились обстоятельства, а с ними я. Для меня, по крайней мере, переменилось все. Беда в том… Я не знаю, переменилось ли для тебя.

— Нет. Для меня — нет, — помолчав, ответила девушка. Она не отрывала глаз от огня.

— Нет?

— Нет… все осталось по — прежнему. Стало глубже и сильнее. Это вот верно.

Я испустил облегченный вздох. Эйлина, полуобернувшись, улыбнулась застенчивой, прелестной улыбкой. Поставив бокал на стол, я пристроился рядышком на подушке.

— Ну, юная дама, вы сняли тяжкий груз с моей души.

— А ты с моей.

Я поцеловал ее.

— Болезнь нашего века, — продолжала Эйлина, голос ее, повеселев, звенел легко, радостно, — все стереотипы традиционного ухаживания полетели кувырком. Запутались мы вконец, по каким правилам поступать.

— Зато неопределенности убавились. Меньше риска остаться в проигрыше.

— Ну, может…

Я опять поцеловал ее. Она допила кофе и хлебнула бренди из моего бокала.

Теперь на кухне Эйлина улыбнулась обычной своей улыбкой — приопустив веки — и пощелкала меня по носу указательным пальцем — ее излюбленный жест, означавший в зависимости от обстоятельств то удовольствие, то шутливое порицание.

— Давай, давай, неси Бонни чай и спроси заодно, спустится он завтракать или нет.

С Фрэнсис Маккормак познакомил меня один университетский приятель. Университет располагался близко, и на выходные я возвращался домой. Фрэнсис была симпатичная девушка, высокая, тоненькая, голубоглазая, с рыжевато — золотистыми волосами. Росла она в богатой семье, но городок у нас не так уж велик, так что деньги не отгородили ее глухой стеной от других. Да и отец ее, строитель, стал процветать лишь на волне недавнего строительного бума. Они были католики, а мы числились протестантами. Влюбился я моментально и безоглядно. Тут уж не до религиозных разногласий! Фрэнсис исполнилось восемнадцать, она раздумывала, чем заняться после окончания католической женской школы. Мне шел двадцать первый, а Бонни был примерно на год старше Фрэнсис. Она согласилась прийти на свидание. Во вторую встречу я познакомил ее с Бонни. Третьего раза у меня уже не случилось. Договорились увидеться, но она не пришла, потом несколько раз уклонялась от встречи, и я сыграл отбой. Девушка исчезла с моего горизонта. По слухам, Бонни завел себе подружку, и мать подшучивала по этому поводу, но брат ловко заминал все домашние разговоры про это, и лишь год спустя я узнал, кто была его девушка.

Как‑то субботним вечером я выходил из пригородного паба милях в двух от города, и тут меня окликнула Фрэнсис. Она стояла у приземистого двухместного «траймфа» в дубленочке, белом джемпере и тесных черных сапожках выше колен — не видывал этаких. Не девушка — картинка. Лучится красотой и здоровьем, укрытая от невзгод и бед внешнего мира коконом материального благополучия. Конечно, я на нее был разобижен, но отчетливо понимал, что уязвим для ее чар не меньше прежнего.

— Хэлло, Фрэнсис! А я тебя в зале и не заметил.

— Гордон, ты домой?