Элизабет Страут - Братья Берджесс

« E bellisimo !» – воскликнула женщина на входе в парк, и на мгновение Боб другими глазами посмотрел на аллею старых деревьев с толстыми стволами, велосипедистов, бегунов, лотки с мороженым. Все это не имело ничего общего с тем Центральным парком, каким Боб увидел его много лет назад, переехав в Нью-Йорк с Пэм. Сейчас, дрожа на холодном ветру, тут фотографировались невесты-кореянки в платьях с открытыми плечами. У ступеней, ведущих к озеру, каждые выходные работала девушка в балетном трико и пуантах, вся облитая золотой краской. Стоя на квадратном помосте, она замирала в изящных позах. Туристы фотографировались рядом с ней, дети глазели и дергали родителей за руку. Боб не мог даже предположить, сколько она таким образом зарабатывает. Перед ней стояло белое ведро, куда зрители бросали купюры – кто по доллару, кто по пять, а кто-то мог и двадцатку кинуть. Но девушке приходилось долгими часами молчать, и это было сопоставимо с молчанием, завладевшим сейчас Бобом.

Помимо молчания в душе поселилась тревожная мысль: он вдруг стал ощущать себя чужим в городе, который так долго считал своим домом. Он не был здесь гостем, но и ньюйоркцем себя не чувствовал. Пожалуй, этот город напоминал ему большой гостеприимный отель, принимавший его с доброжелательным безразличием, и благодарность Боба не знала границ. Нью-Йорк показал ему много нового. К примеру, что люди разговаривают, разговаривают много и обо всем. У Берджессов это было не принято. Прожив тут полжизни, Боб научился говорить побольше, чем раньше. Но только не о том происшествии. О том, которому даже в собственных мыслях не мог дать названия. О том, что всегда подспудно присутствовало в семействе Берджессов, Боб осмелился пробормотать лишь однажды, давным-давно, в кабинете у добросердечной Элейн. И вдруг после стольких лет Джим поднял запретную тему, заговорил о ней так прямо – и вообще заявил, что сам во всем виноват! Как гром среди ясного неба. Слоняясь по парку, Боб чувствовал, будто проспал много лет и проснулся совсем в другом времени и месте. В городе богатом, чистом, полном молодых людей, что носились вокруг пруда, сверкая ногами в беговых трико.

Возникла проблема: Боб не знал, что ему теперь делать.

Возвращаясь из Ширли-Фоллс два месяца назад, в самолете они с Джимом говорили о Заке и его отце, о том, что произойдет, если Зак не вернется к тому времени, как федеральная прокуратура предъявит ему обвинение. Говорили о суде по обвинению в мелком хулиганстве, назначенном на июнь, о том, что все будет зависеть от состава присяжных. И только когда уже в Нью-Йорке они сели в такси, Боб задал вопрос: «Джимми, ты ведь тогда это все не серьезно, правда? Ты ведь просто был расстроен? Как в тот раз, когда наговорил гадостей про Пэм? Ты ведь просто дурачился?»

Машина неслась по скоростному шоссе. Джим отвернулся к окну, легонько тронул брата за предплечье, убрал руку. «Бобби, это сделал не ты», – тихо сказал он.

Дальше ехали в молчании. Вылезая из такси у своего дома, Боб попытался ободрить Джима: «Ты не волнуйся. Какая уже разница».

А сам пошел, будто в трансе, по уплывающей из-под ног узкой лестнице, мимо двери, за которой когда-то ругались соседи. Собственное жилище показалось ему ненастоящим. И все же вот его книги, его рубашки в шкафу, смятое полотенце лежит возле раковины. Конечно же, именно здесь живет Боб Берджесс. И все равно его не отпускало пугающее ощущение нереальности происходящего.

А потом, через несколько дней, накатила душевная боль. Беспокойный, сбитый с толку разум твердил ему: это неправда, а даже если правда, это ничего не меняет. Но мысль не приносила облегчения – она повторялась так часто, что Боб уже не мог ей верить. Однажды вечером, сидя у окна с сигаретой, он выпил слишком много и слишком быстро. Залпом опрокинув несколько стаканов вина, он вдруг понял со всей ясностью: это правда, и это меняет все! Джим заведомо и умышленно заключил Боба в тюрьму чужой жизни. На него нахлынули воспоминания из детства. Вот он бежит к Джиму, а тот бросает ему: «Уйди. Меня от тебя тошнит». А мать тихо говорит ему с укором: «Джимми, нельзя так вести себя с братом». Мать, которая и без того едва сводила концы с концами, водила Боба к психиатру, который угощал его конфетами из вазочки на столе. А дома Джим шепотом говорил ему гадости: «Бобби-малявка, нюня, скотина, неряха, рыгун, свинья».

Во власти пьяного озарения Боб увидел брата в новом свете – человеком, бессердечие которого граничило с жестокостью. Он решил немедленно пойти к Джиму и проорать все, что о нем думает, – если придется, то прямо на глазах у Хелен. На нижней ступеньке узкой лестницы Боб упал и некоторое время лежал посреди подъезда, вдруг утратив понимание происходящего. Он шептал себе: «Ну-ка, давай, поднимайся!» И никак не мог встать. Он боялся, что кто-нибудь из жильцов – а ведь в доме жила одна молодежь! – сейчас выйдет и обнаружит его в таком состоянии. Боб долго елозил плечами по грязному ковру, изо всех сил пытаясь оттолкнуться от пола, пока наконец не смог принять вертикальное положение. Цепляясь за перила, он поднялся к себе.