Габриэль Руа - Счастье по случаю

По временам она поднимала глаза и привставала со стула, чтобы посмотреть, как идут дети. Вот они уже вошли в кленовую рощу и вытянулись между деревьями разноцветной цепочкой. Она горько сожалела, что не пошла с ними, — на ее глаза даже навернулись слезы. Но она не осмелилась, потому что ее мать строго сказала ей, словно она была еще ребенком:

— В твоем положении тебе не следует бегать по лесу.

«Бегать по лесу…» — огорченно повторяла про себя Роза-Анна. Совсем не так представляла она себе эту прогулку. Да, конечно, последнее время она перестала видеть себя такой, какой ее видели другие, и, ослепленная своим желанием, усталая от множества разочарований, размечталась о невозможном. И теперь она так боялась понять всю смехотворность своей мечты, что запрещала себе думать о ней, отказывалась от нее и говорила себе: «Я и сама знала, что не пойду… в кленовую рощу».

Когда старая госпожа Лаплант велела принести из кладовой большой кусок соленого сала, яиц, горшок со сметаной и консервы и аккуратно упаковать эти припасы, Роза-Анна была растрогана ее щедростью. Но, зная, как не любит старушка выражений благодарности, она даже не посмела сказать матери «спасибо». И от этого у нее стало на сердце еще тяжелее. Она молча смотрела, как мать с трудом поднялась с кресла, добавила к лежавшим в коробке припасам большую буханку домашнего хлеба и, ворча, принялась суетливыми руками перекладывать все по-своему. «И вот так всякий раз, когда мы сюда приезжаем, она дает нам всего вдоволь, — думала Роза-Анна. — Пожалуй, она не верит ни одному моему слову. Бедная старушка, она ведь старается помочь нам, как умеет. И сердится оттого, что не может дать больше. Сердце у нее доброе, она никогда не скупится. Она ни за что не позволила бы нам голодать, если бы знала, как мы нуждаемся. И всю жизнь, когда мы обращались к ней за помощью, она давала нам и еду, и одежду, и хороший совет, тут уж ничего не скажешь». Губы ее искривились. И она вдруг подумала: «Но разве только это должна мать давать своим детям?»

Роза-Анна откинулась на спинку стула, нахмурившись и глядя в пространство. Она спросила себя: «Ну, а я сама, смогу я дать что-то большее своей дочери, когда она выйдет замуж и будет так же нуждаться в моей поддержке, как сейчас нуждаюсь я, чтобы кто-нибудь поговорил со мной, поддержал меня?» И внезапно ей показалось, что она поняла причину суровости своей матери. Может быть, именно чувство мучительной неловкости перед детьми за то, что она не умела защитить их, и сделало ее такой сухой и замкнутой?

И, уже не веря, что она сумеет быть опорой своей дочери ни теперь, ни в будущем, сомневаясь даже, захочет ли вообще та прибегнуть к ее помощи, и вдруг почувствовав, как трудно поддерживать своих детей в их неведомых ей горестях, Роза-Анна покачала головой и погрузилась в молчание. И машинально, словно этот жест уже давно стал у нее привычным, она слегка погладила ручку кресла, как это делала ее мать.

В доме на улице Бодуэн было очень тихо — только пар клокотал под крышкой чайника да время от времени по линолеуму кухни постукивали высокие каблучки Флорентины.

В столовой чувствовалась томительная печаль, гнетущая тишина и какая-то странная неопределенность, словно от небольшой перестановки мебели порвалась внутренняя связь между помещением и его обитателями.

Чтобы принять Жана, Флорентина везде смахнула пыль, все почистила, натерла до блеска; она спрятала все платьица и штанишки, поломанные дешевые игрушки — все то, что красноречиво говорило об их скудной и неустроенной жизни; она в художественном беспорядке расставила стулья вокруг стола, обнажив при этом на стенах светлые пятна, которые подчеркивали ветхость выцветших обоев. Убрав с буфета всевозможные безделушки, накопившиеся на нем с незапамятных времен, она накрыла его жесткой вышитой дорожкой, а посредине, как раз под дешевой литографией, поставила фаянсовую вазу, из которой торчали жалкие бумажные цветы. На наивной картинке был изображен младенец Иисус, наполовину задрапированный алой тканью, — он обнимал пухлыми ручками богоматерь в темно-синем одеянии. На эту-то литографию и смотрел сейчас Жан хмуро и растерянно.

Флорентина суетилась с видом домовитой хозяйки. Ей казалось, что она поступает очень умно. Ожидая его, она ни минуты не позволяла себе сомневаться, что он придет, и лишь время от времени подходила к окну, приподнимала занавеску, смотрела, не видно ли его, а потом медленно выпускала из рук скомканную ткань. Когда на тротуаре раздались шаги и затихли у их дома, она сразу твердо решила, что это Жан, — даже еще раньше, чем услышала звонок. И чувство удовлетворенного самолюбия было еще сильнее, чем радость.