Таня Валько - Арабская дочь

— А тут красиво…

Три элегантные арабские женщины с двумя худенькими девочками входят на территорию Международной школы Линкольна.

Марыся, явно волнуясь, старается держаться около бабушкиной юбки. Она не любит школу: она слишком хорошо помнит, что в Ливии дети постоянно дергали ее за волосы и обзывали adżnabija [16] Adżnabija — иностранка ( aрабск. ). .

После покоя и тишины на ферме шум ливийской государственной школы казался девочке невыносимым. Тамошние учителя были не многим лучше учеников: все время кричали и били линейками по рукам, книжками по голове или просто раскрытой ладонью по спине. Девочка до сих пор помнит случай, когда ее наказала толстая потная ливийка. Марыся послушно вытянула свою маленькую ручку, как ей велели. А потом, рассекая воздух, просвистело орудие наказания. Самого удара она уже не помнит — она потеряла сознание и упала на пол без чувств. Как потом вокруг нее все бе-е-егали! При этом воспоминании девочка тихонько улыбается.

А эта школа ей нравится, она совсем не похожа на ту, в Триполи. Ученики все разные — желтокожие, чернокожие, белые — и все вместе. Здесь собраны, наверное, все нации мира. Они все улыбаются и играют. Они одеты в яркую одежду, а не в грязные, пропахшие по́том форменные пиджачки. Никто не бегает как сумасшедший, все ходят парами, торопясь за очень милой, радостной и нежной женщиной. Неизвестно, какие здесь наказания, но никто не кричит и никого не бьют. Так просто не бывает!

— Будь моей парой. — Красивая чернокожая девочка с круглым, как полная луна, личиком улыбается Марысе и протягивает ей ручку, ладошка которой — вот чудо! — не черная, а розовая. — Меня зовут Жоржетта.

— А я Мириам, — отвечает шепотом Марыся и, стараясь держаться рядом со своей новой и первой в жизни подругой, не оглядываясь, направляется за стайкой ровесников.

— Мама, посмотри, кого я встретила на приеме, — впервые после приезда в голосе Малики только теплые нотки.

— Анум, как мило. — Мать, радуясь встрече с хорошим знакомым, здоровается с мужчиной и с теплотой отвечает на его рукопожатие. — Прошу, присаживайтесь у телевизора, сейчас принесу чай.

— Может, мы выпьем чего-нибудь покрепче? — Разодетая дочь, сейчас в радостном, приподнятом настроении, тянет вспотевшего мужчину за собой. — Но szaj [17] Szaj — чай ( арабск. ). нам не помешает.

Она поворачивается к матери и игриво ей подмигивает.

— Так где ты осел по приезде из Триполи? — спрашивает Малика, удобно устраиваясь на мягкой софе.

— Ты же знаешь, Ливия не была для меня легким участком, но, когда я там был консулом, мне удалось получить должность директора консульского департамента МИД.

— Ого, wow ! — восклицает старая приятельница, похлопывая элегантного черного мужчину по руке. — Мои поздравления! Будем здоровы! — Она поднимает вверх запотевшую рюмку с whisky on the rocks, кусочки льда весело позвякивают о стекло.

— А ты чем занимаешься в своем посольстве?

— Ничем, — смеется Малика. — Последнее звено в цепи, паршивая и неблагодарная функция.

— Жаль, — говорит мужчина.

— Я занимаюсь тем, что не давало тебе сомкнуть глаз в Триполи. — Женщина таинственно поджимает губы и приподнимает брови.

— А именно? У меня было много таких дел.

— Тебе что-нибудь говорит кража более чем в тысячу долларов из вашего участка или нелегальные иммигранты, беженцы на понтонах и лодках, добирающиеся морем на юг Европы, лагеря для нелегальных эмигрантов, а потом их принудительная депортация?

— Ну, тогда ты имеешь полное право на бессонницу. — Анум с пониманием кивает. — Неужели всем этим должен заниматься один человек? Кассациями, петициями, контактами с министерствами или юристами? Это же просто невозможно! В Триполи у меня было целое бюро и десять сотрудников!

— Конечно, — грустно соглашается Малика. — Но я никого не смогу убедить в том, что нуждаюсь в сотрудниках и мне нужно хоть немного облегчить работу. Или помочь с решением хотя бы одной проблемы. Не говоря уже об исполнении хотя бы одной просьбы и выплате, по крайней мере, двух долларов налогов.

— Как видно, твоему правительству это не нужно. Бюро открыли только потому, что так положено. Ну и еще для того, чтобы закрыть рот нашим властям и защитникам прав человека. Теперь мы, черные глупцы, уже не можем предъявить претензии, что нас обворовывают и нарушают все возможные права и конвенции и что вы не хотите смириться с убытками. Любой черномазый может написать письмо, придти к вам. Он постонет, поплачется… А дело затянется, пока преступник не умрет от голода, болезни, а в Ливии часто и от пыток.