Эрика Косачевская - Ночь Патриарха

Тем не менее, взятие Берлина вылилось в тяжёлый штурм: немцы отчаянно сражались за каждую улицу, за каждый дом. Советские войска уже встретились с армией союзников у города Торгау на Эльбе, а в Берлине почти неделю всё ещё шли бои. Серьёзным сражением стал штурм Рейхстага — символа государственности страны. Но после того, как на куполе Рейхстага был установлен красный флаг СССР, немецкое командование решило, что сопротивление бессмысленно и выкинуло белый флаг.

Патриарх был удовлетворён, когда ему доложили о последних днях блокированного в своём подземном бункере Гитлера, о его жалком виде, трясущихся руках, об убийстве им его жены Евы Браун и его самоубийстве. Но больше всего он был поражён самоубийством второго лица Германии — главного идеолога фашизма — Геббельса и его жены, которые до этого отравили цианистым калием шестерых своих детей.

На мирных переговорах СССР играл «первую скрипку». Это дало возможность за счет новых территорий значительно расширить сферу послевоенного влияние СССР, в которую вошли Чехословакия, Венгрия, Румыния, Албания, Польша, Югославия, Болгария, Восточная Германия. Осуществлялась мечта Патриарха о владении миром, и когда союзники на переговорах пытались оспорить его претензии, он категорически отвечал: «эта земля полита кровью советских солдат», и союзнички вынуждены были заткнуться.

Вождь часто с удовольствием вспоминал Парад Победы на Красной площади, когда командующий парадом Жуков на белом коне докладывал принимающему парад на гнедом коне Рокоссовскому. Потом пошли войска. Приятно было смотреть на этих рослых, уверенных в себе, шагающих чеканным шагом покорителей Европы. Парад был завершён очень эффектным впечатляющим зрелищем, когда солдаты швыряли трофейные знамена немецких частей к подножию Ленинского мавзолея, на трибуне которого стоял Патриарх со своими сподвижниками. Это был час его высочайшего триумфа.

А сколько у него было таких моментов, когда казалось, что его судьба была на грани краха! Всё могло рухнуть, когда «дорогой Ильич» — этот больной сифилисом маразматик, «вождь мирового пролетариата» оставил своё дурацкое завещание, в котором всем дал по мозгам, но больше всего ему, Патриарху. Видимо, Ленину очень не хотелось отдавать с таким трудом завоёванную власть никому из этих, остающихся жить, недостойных людишек, в то время как ему — «величайшему вождю» приходится оставлять сцену жизни.

Повезло еще в том, что, облив всех помоями, Ленин не указал конкретно, кого же следует избрать вместо него — все претенденты были в глазах «великого вождя мирового пролетариата» бездарностями, не достойными, чтобы занять его место. И когда на заседании Центрального комитета партии решался вопрос о том, кто должен стать во главе партии, то есть, фактически государства — он, Патриарх, или Троцкий, то к нему с Дзержинским переметнулись Каменев и Зиновьев, боявшиеся Троцкого ещё больше, чем его.

Развернулась яростная дискуссия. Патриарх, верно оценив обстановку, во время дебатов вообще отмалчивался, скромно сидя в сторонке. Потом он, помня уроки любимого им Ивана Грозного, даже попросил отвода и заставил себя уговаривать, чтобы он дал согласие занять место Ильича. Голосующие должны были сделать выбор между грузином и евреем. Тогда Патриарх казался членам Центрального комитета безобиднее, чем заносчивый самоуверенный Троцкий. В финале Патриарх выиграл при тайном голосовании.

Позже, в 1936 году, когда решалась судьба самих Каменева и Зиновьева, эти вечные перебежчики напомнили Патриарху, что он должен быть благодарен им за поддержку его избрания Генеральным секретарём партии в 1924 году. Вождь резко ответил, что политики живут по особым меркам, а благодарность — это «пережиток буржуазной морали, что-то вроде атавистического свойства у собак». Про себя же он подумал: «Как это Каменев ещё не потребовал ответной благодарности за теплые носки, которые тот подарил, когда они в 1917 году после амнистии вместе возвращались из Сибирской ссылки».

Не менее, а даже, может быть, более угрожающая обстановка сложилась в 1934 году, когда он по результатам голосования делегатов XVII съезда партии понял, что партийный аппарат устал от его жёсткого беспощадного диктата и хочет сменить его на более мягкого Кирова. Верный, преданный Мироныч сам признался своему лучшему другу Патриарху, что ему было сделано предложение занять место вождя — стать генеральным секретарём партии, но он категорически отказался. Этим своим признанием он подписал приговор и себе, и партийной номенклатуре.