Евгений Шкловский - Точка Омега

Отправляясь в очередной раз за водой, Родион неожиданно для самого себя сворачивает в другую сторону от источника. Он идет к водопроводной колонке на углу улицы, всего метрах в трехстах от домика Профессора. Струя из колонки вялая и чуть желтоватая. Не спеша он наполняет бутыли и потом так же неторопливо, с остановками, возвращается. Угрызений совести он не испытывает, только некоторое беспокойство: не обнаружится ли подмена?

Целый день потом он проживает в тревоге: как там Профессор? Не заметил ли разницы? А если заметил, тогда что? Действительно – что? Рассердится? Потребует объяснений? Перестанет доверять ему носить водичку?

Родиону и впрямь немного не по себе. Ведь, по сути, он обманул Профессора, подсунув тому неправильную воду. Обман Родиону не по нутру. Не любит он лукавить – такая уж у него особенность. Пусть даже из серьезных, весомых соображений, к каковым, безусловно, может относиться мысль об испорченной его негативным биополем жидкости.

Вечером он не выдерживает и заходит к Профессору – вроде как за пустыми бутылями. Тот сидит перед включенным телевизором и, полуобернувшись, как ни в чем не бывало приветствует его взмахом руки. Рановато, милок, пожаловал, у него еще прежняя водичка не кончилась, да и пить что-то не хочется, такое тоже бывает. Если организм насыщается, то сам дает понять. И не стоит себя заставлять. Надо прислушиваться к своему организму, к его сигналам. Профессор задумчиво прикрывает светлые, словно немного выцветшие глаза, вроде как действительно прислушивается.

Он еще много чего излагает опершемуся о косяк двери Родиону, который поглядывает на экран телевизора, где показывают сериал про милиционеров. Все это Родион уже слышал. Сериал он, впрочем, тоже смотрел неоднократно, благо его повторяют каждый год, хотя не исключено, это какая-то новая серия (сразу не разберешь, настолько они похожи одна на другую). Родиону скучно, а где-то в глубине души шевелится червячок раздражения – плохой признак.

Весь следующий день, укладывая последние листы шифера на крыше соседнего дома (совсем немного осталось), Родион высматривает Профессора, который обычно по нескольку раз выходит в сад прогуляться. А иногда просто стоит на крылечке, которое Родион ему в прошлом году подправлял, смотрит на деревья, на небо, подставляет розоватое довольное лицо солнцу, улыбается безмятежно – блаженный такой вид. Он и есть блаженный, вода, видите ли, его питает и исцеляет. Живая вода. Мертвую воду он, понимаете ли, не пьет, не по нутру она ему. Живая, мертвая… Как в сказке. Старый что малый, думает раздраженно Родион, сказками кормится.

Почему-то Профессора не видно сегодня, даже странно. Не случилось ли чего?

А вода из ближней колонки – нормальная, Родион ее сам пил, и не раз, вода как вода…

Тяпает и тяпает.

Где-то в половине шестого утра уже слышен стук ее тяпки. В это время еще сравнительно свежо, но уже чувствуется приближение жары, она в этом году аномальная и аномально долго держится, почти без дождей. Все пересохло, с деревьев падают сухие хрусткие листья, крошатся в пыль под ногами, мух почти нет – им тоже не по нутру такой зной, только ошалевшие осы носятся по округе.

Ее тяпка стучит мерно, как метроном, будто это работает не человек, а механизм. И так час, два, три… Одета она в какую-то рабочую выцветшую спецовку, синие тренировочные штаны с обвисшими коленями и галоши – наряд совершенно не по погоде, кажется, что в таком скафандре просто невозможно выдержать. Если учесть, что ей немало годков, то возникает впечатление чего-то нереального, неправильного, такого же аномального, как и свихнувшая всем мозги жара.

Между тем участок у нее образцовый – грядка к грядке, ряд к ряду, росток к ростку, ни травинки лишней, ни веточки, ни сорняка, кусты смородины и крыжовника аккуратно пострижены и подвязаны, дорожки вычищены и посыпаны желтым песочком – непонятно, что там еще тяпать, – все просто сияет чистотой и порядком, от которого почему-то веет пустыней, несмотря на то что все растет и плодоносит. Вдоль дорожки цветут гладиолусы и флоксы, урожай огурцов на грядке такой, что хоть на рынок неси.

Сколько ж здоровья нужно, чтобы так вкалывать? Народ, даже молодой, еле просыпается, а она спозаранку со своим любимым инструментом. Тук, тук, тук…

Что ей под восемьдесят – это предположение, может, больше, может, меньше, никто ее об этом не спрашивал. А так разве определишь? Вроде и не старушка, а просто очень пожилой человек – спина согнута, морщинки, а присмотреться – глаза молодые, даже с задоринкой. Или это не задоринка, а что-то другое? Может, даже совсем противоположное. Да и всматриваться в них никто не отваживается. С ней даже здороваются осторожно, понижая голос, или, наоборот, излишне бодро. Взгляд отводят.