Евгений Шкловский - Точка Омега

У нас оно, разумеется, благое. Если твой ближний живет как трава, и не просто как трава, а как сорная трава, то что тогда? Если человек не справляется с собой и опускается все ниже и ниже, если его уже не остановить – ни упреками, ни угрозами, ни усовещеванием, – то что делать?

Кодировали его? Кодировали.

С работы выгоняли? Выгоняли.

В милицию приводили? Приводили.

В вытрезвитель забирали? Забирали.

Били? И это тоже.

А что мать? Свечки ставила? Ставила.

Молилась? Молилась.

Ругала? Да сколько раз!

И что толку?

Ничего не действует. Вроде одумается, возьмет себя в руки, на работу устроится – все вроде путем, самое время вздохнуть с облегчением, как вдруг раз… И снова по-прежнему: друзья-приятели, пьянство, загулы, непонятные женщины, увольнения, снова диван, бутылки, грусть-печаль…

Сколько раз мать ему: слабак, при такой жизни скоро совсем здоровья лишишься, тюрьма по тебе плачет… Однажды не выдержала, призналась: я даже молиться за тебя не могу.

Он тогда расплакался, как маленький мальчик. Трет глаза руками, а слезы так и льются по щекам, так и льются…

Какой бы человек ни был, нельзя на нем крест ставить!

Поэтому мы и должны писать, сесть рядом, взять по листку бумаги и четкими, разборчивыми буквами, лучше печатными, рассказать о нем самое лучшее.

Ну, например, что он очень доверчив. Точно малый ребенок: что ни скажешь, всему верит. Разве так можно?

Сколько раз его обманывали – не счесть. Брали на работу, а потом увольняли, не заплатив ни копейки или гораздо меньше, чем обещали. Деньги одалживали и не возвращали. Меж тем он эти деньги не у кого-нибудь брал, а у нее, у матери. На черный день сбереженное. Как-то решила наконец сделать ремонт в комнате, обновить хоть чуть-чуть, обои купила красивые, качественные и в то же время недорогие, долго такие искала, нашла, положила рулоны под кровать, и вдруг – нет их. Где обои?

Оказывается, отдал приятелю, который тоже собирался делать ремонт. Ничтоже сумняшеся взял и отдал. Только потому, что приятелю приглянулись. Она, конечно, ему высказала все, что думала, и потом месяц не разговаривала. А он ведь, если вдуматься, из добрых побуждений…

Только не задавать вопросы, а писать утвердительно, с искренней убежденностью: он хороший! А что делает глупости и губит себя зельем, об этом не надо. Он и к дочери своей с любовью, хотя семья распалась уже через год. Конечно, какая женщина выдержит пьющего и все проматывающего мужа? Жена тоже понимала, что он хороший. Только, как это получше сказать, ну вроде юродивый.

Конечно, жалко, что расстались, особенно из-за ребенка, только что же ей, нянькой ему быть, сестрой милосердия? Не каждая на это согласится.

Сколько раз мать сыну внушала: хоть бы ребенка пожалел, постеснялся, не показывался в таком виде. Он и перестал показываться – в субботу или воскресенье заскочит на час-другой, и все, привет. Взрослый мужик, а так и ютится при матери. У него диван в их однокомнатной квартире, за шкафом, которым выгородили ему отдельный закуток, так он этот диван аж продавил, целыми днями тупит на нем, книжонки всякие бессмысленные почитывает, в телевизор глазеет. Или музыку через наушники слушает, какие-нибудь шансоны полублатные.

Вот – книжки! Не случайно же он их почитывает? Выходит, не совсем пустопорожний, есть в нем что-то, однако. Печатное слово, даже и легковесное, вроде всех этих детективов в ярких бумажных обложках, тех самых, какими все лотки завалены, а все равно ведь как-то поддерживает, хоть и немного, но дает душе. Про книжки обязательно написать, это ведь возможность и другого чтения. Правда, не получается у него. Новый Завет возле его дивана лежит (мать же и положила), можно сказать, у изголовья, только он его не читает. Возьмет в руки, подержит и отложит.

Что еще? Если за что-то берется, то старается сделать хорошо. Вот только заставить трудно. Даже если видит, что мать тащит ведро с водой, с любимого дивана не встанет, лишь взглянет исподлобья или скажет что-нибудь эдакое, вроде: «Чего надрываешься?» – и все. Может, и принес бы, но только жди, когда соизволит. Проще самой сделать.

Сказала ему однажды после очередного загула и прожженного сигаретой ковра (не хватало еще дом спалить!): «Все, отказываюсь тебя кормить, хочешь есть – иди работать, хватит иждивенничать на шее у матери. Нет больше сил терпеть!».

Ушел, несколько дней пропадал, она даже в милицию хотела звонить, потом явился – небритый, жалкий, потерянный, вид как у бомжа. Только ведь все равно на улицу не выгонишь, сын никак.