Юрий Герт - Кто если не ты

— Еще, Максик?

— Да, пожалуйста, Любок...

— А тебе, Игорь?

Одно и то же — каждый день! Как будто не известно, что Игорь никогда не просит прибавки!

Максим Федорович задерживает перед ртом ложку с обвисшими капустинками, в его спокойных серых глазах вспыхивает легкий юморок:

— Дипломат обязан иметь резиновый желудок. Дипломатические обеды,— он шумно схлебывает и возвращает ложку в тарелку,— на них приходится отстаивать честь своей страны...

— Я думаю, в дипломатии это не самое главное,— не глядя на отца, говорит Игорь.— Иначе ты был бы первым соперником Вышинского.

Отец молчит. Он ест, старательно работая челюстями, как будто пережевывая остроту сына, и на широких, в оспинках, скулах туго вспухают и опадают желваки.

— Однако ты можешь быть и повежливей, Талейран...

Игорь сосредоточенно разглядывает зубцы вилки. Мать спешит замять дерзость сына:

— Сегодня у нас на второе — отбивные, ты ведь любишь отбивные, Макс...

Ей тяжело смотреть на Игоря: сегодня он так мрачен, хорошо, что она промолчала про ковер... Нервный ребенок, весь — как напряженная струна... Не болен ли он?..

— Ты поссорился с Бугровым, Игорь?

— Нет.

— А мне показалось...

Игорь, не отвечая, ковыряет вилкой отбивную.

— Между прочим, он какой-то диковатый, твой Бугров. Да это и понятно... Кому было заниматься его воспитанием?.. Без родителей...

— Но когда воспитанием занимаются слишком много...

— Макс! — предостерегающе восклицает Любовь Михайловна.

Муж умолкает. Но Любовь Михайловна не в силах побороть нарастающего раздражения против новых приятелей сына — она чувствует: между ними что-то сегодня произошло...

— А этот... Его друг... Я уже несколько раз хотела напомнить ему, что, входя в дом, полагается по крайней мере вытирать ноги... После него Маше всегда приходится мыть пол.

— Что же, ведь не ты моешь... А она за это и получает деньги.

— Игорь, не груби! А о твоих товарищах я скажу, что им не хватает самой элементарной культуры, и если ты им как-нибудь намекнешь, то они тебе будут впоследствии только благодарны...

— Не слишком ли быстро ты оцениваешь людей?..

Она еще пытается сдержаться.

— Не смейся, Игорь, я замечаю...

— Грязные сапоги?..

— Не только! — щеки Любови Михайловны покрылись густыми красными пятнышками, словно целый рой пчел вонзил в них ядовитые жальца.— Я замечаю, за последнее время ты стал невыносимо груб и бестактен!

— При чем же здесь они? Может быть, это влияет погода.

Нож замирает в руке Максима Федоровича:

— Игорь, с тобой говорит мать.

— Матери тоже должны рассуждать логично,— он будто со стороны прислушивается к себе и любуется своим хладнокровием.— Если к ним с пеленок не липли с английским языком или музыкой,— это еще ничего не значит. У Гольцмана отец работает в море, а их — пятеро, и едят они не отбивные, а воблу на завтрак, обед и ужин...

По мере того, как Игорь говорит, у Любови Михайловны все шире раскрываются глаза, кончики загнутых ресниц уже касаются самых бровей:

— И это твои друзья! Я не хочу, не хочу больше о них слышать!

Игорь знает: каждое слово — как новый укол шприцем, проникающим глубоко под тонкую, чувствительную кожу, и ему кажется, что он кому-то мстит неудачно, глупо и неизвестно за что, но не может остановиться.

— Бугрова не учили тарабанить на пианино, но ведь из меня не получится ни Лист, ни Рахманинов! А он написал гениальную поэму. Хотя его мать умерла, когда ему не было и двенадцати, а отца расстреляли как врага народа... Что дальше?.. И вообще: если я нашел ребят, которые мне нравятся, они будут ходить к нам, и пачкать пол, и делать все, что угодно, пока я сам этого захочу!

Смесь крика и слез.

— Макс, ты должен сам поговорить с твоим сыном!

В тарелках стынут остатки обеда. Максим Федорович, стоя у дивана, на котором тихо стонет жена, отсчитывает на свет капли. Что-то вроде жалости вдруг сжимает сердце. Броситься к матери, приникнуть к ее коленям и выплакать, выкрикнуть всю душу...

— Кстати, ты упомянул об отце своего товарища... Кем он был до того, как...

Но Игорь не дает отцу договорить:

— Редактором газеты. Что дальше?.. Я уже сказал, что не позволю никому вмешиваться в мои дела!

Он слишком возбужден, чтобы заметить, как у обычно невозмутимого Максима Федоровича звякнула о стакан пипетка и как странно переглянулись они с женой...

Поворот ключа. Только не обращать внимания. Все эти сцены давно известны. Пора придумать что-нибудь новое! В нижнем ящике стола, под грудой книг — пачка папирос. Игорь садится к печке. Угли уже успели покрыться легким, дрожащим пеплом. А впрочем — пусть! Он бросается в шезлонг, и дым струится к потолку. Пусть знают! К черту!