Юрий Герт - Кто если не ты

— Я бываю здесь,— сказала Кира, просто и царственно, как будто отдергивая штору с картины, для которой не нужны, даже оскорбительны любые слова.

Высокий берег в панцире бетонных плит мыском выдавался вперед и казался кораблем, готовым вот-вот тронуться в бесконечную лунную даль — она раскинулась над ледяным простором, жутковатая и зовущая.

Здесь, на самом краю, рос развесистый корявый тополь, его голые ветви ждали паруса и ветра; Кира стояла, прислонившись к нему спиной, прямая, похожая на юнгу, и жадно вглядывалась, в мглистый горизонт.

Клим поддел ногой кольцо якорной цепи, вделанной в бетонную плиту; цепь глухо звякнула; Кира вздрогнула.

— Послушай, Клим... Я давно хотела тебя спросить... О твоем отце...— она повернулась к нему всем телом и опустила глаза.— Тебе неприятно, что я заговорила об этом?

Он знал, он ждал, что она неизбежно заговорит об этом; еще за минуту до того, как она заговорила, он предчувствовал, о чем она сейчас его спросит. И все-таки растерялся, сказал первое, что пришло на ум:

— Тебе и так все известно...

Она подняла на него тревожный, внимательный взгляд — так смотрят на больных детей — тихо попросила:

— Расскажи... Кем он был... Раньше...

Он был спокоен; он сам удивлялся своему абсолютному спокойствию, слушал себя, как постороннего — и даже посмеивался слегка над собой, над тем, с каким нелепым усилием ему приходилось проталкивать тугие комки слов сквозь горло, внезапно сделавшееся сухим и узким.

— Он воевал в Первой конной, у Буденного. Трубачом в эскадроне.... Часы у него такие были — именные, большие, и тикали громко, как будильник. И на них надпись: «Трубачу новой жизни»... А в тридцать седьмом его увез «черный ворон».

Он сам поражался нелепости, нескладице того, что говорил; от его слов помимо воли веяло не сарказмом, а горечью.

— Что же потом?...

— Потом нас осталось двое: я и мать. И когда немцы подходили к городу и мы собирались бежать, мой дядя... Брат отца... Николай Николаевич... Сказал: «Зачем? Таких они не трогают»...

Он еле вытолкнул из себя последние слова и умолк. Он не сразу сумел поднять глаза на Киру, а когда поднял — она стояла, прижавшись к тополю спиной, и короткая тень от надвинутого наискось на лоб беретика закрывала ее низко опущенное лицо.

О чем она думала?

Во всяком случае, он не просил жалости.

Он отвернулся.

Луна, тускнея, тонула в густом облаке, по краям как бы обитом полосой светлой жести.

Он ждал.

Темная тень бесплотным призраком ползла по белесо-мерцающей ледяной глади, все ближе, все ближе, пока, наконец, серая клубящаяся мгла не покрыла все вокруг.

— Скажи... Только правду... Ты сам... этому... веришь?..

Его покоробила ненужная жестокость ее вопроса.

— Чему?..

— Что твой отец был... врагом...

Он дернул головой, зло усмехнулся:

— Привет от Николая Николаевича. Ты понимаешь, о чем говоришь?

И круто повернулся к ней:

— Как я могу не верить? Почему я могу не верить? Потому что он — мой отец? Я — верю! Именно потому и верю, что легче всего в это не верить, а я не трус и не сволочь, чтобы не верить Сталину!..

Она не перебивала, дожидаясь, пока он выкричится. Потом упрямо возразила:

— Но ведь может быть ошибка.

Ее упорство взбесило Клима. Какая ошибка? Чья ошибка? И сколько ошибок — одна, сто, тысяча? Кого она защищает?. Нет, она думает, кого она защищает?..

— Да, думаю,— сказала она тихо и твердо.— Я все время думаю — с того вечера,— и никак не могу понять: зачем? Всю жизнь, с шестнадцати лет бороться за дело революции — чтобы потом изменить? Я этого не понимаю. А книги, которые ты мне давал,— ведь это его книги... Я опять перечитала те места, которые он отметил. Перечитала — и почувствовала — я не могу тебе этого объяснить, но я почувствовала, что для такого человека изменить Родине — значит предать самого себя!

Ее слова хлестнули его в лицо. В нем вспыхнула ярость. Он обрушил ей на голову имена, вычеркнутые из учебников, имена, ставшие символом предательства, страшные, как проклятье.

— А ты говоришь — почувствовала! Что ты можешь почувствовать! Прочитала пару заметок на полях — и берешься судить!..

Она не сумела возразить ему, она только сказала:

— Но ведь я не о них... Я не о тех, а о твоем отце.

— Это безразлично!

— Ты сам рассказал мне о нем хорошее...

— За хорошее не расстреливают!

— Но за что его расстреляли?

— Я не знаю. Я только знаю, что если его расстреляли — значит, было за что!

— Все равно! Чтобы обвинять, надо знать, в чем обвиняешь!..