Григорий Терещенко - Медсанбат

А Павла все нет. Из глубины всплывает лишь его пилотка. Тогда она сложила рупором ладошки и стала кричать: «Помогите! Помогите!»

От толчка Ани Широкой Аленка проснулась и тут же рассказала сон, утаив только имя того, кто тонул.

— Не знаю, — ответила Широкая. — Моя мать говорит; что есть сны вещие и пустые. Вещий или пустой приснился тебе, я не знаю.

Бойцы эвакотранспортного взвода ехали в отдельной теплушке. В конце эшелона прикреплены платформы с двадцатью автомашинами. Одну машину отправила вместе со штабом дивизии.

От печки в вагоне жарко. Но стоило истопнику зазеваться, как из неплотно прикрытых дверей и через железные створки окон проникал холод. Пахло дезинфекцией, паровозной гарью, человеческим потом. Некоторые бойцы жались к еще теплой печке, другие спали на деревянных нарах. Всю солому с нар убрали, так как в первом эшелоне возник пожар.

У дверей, которые то и дело отодвигались и задвигались, верховодил Иван Копейкин. Домино ему надоело, он сидел на чурбаке, показывал фокусы.

— Беру одну спичку, заворачиваю в платочек. Три раза дую. Вот так. Теперь ломай.

Петр Фирсанов бережно нащупывает в носовом платно спичку и ломает. Даже слышен треск.

— Теперь, Петя-петушок, золотой гребешок, разворачиваем платочек и показываем публике.

Спичка с коричневой головкой целенькой лежала на промасленной ладони Копейкина. А Фирсанов часто моргает глазами от удивления.

— Ты, Иван, случайно шпаг не глотаешь? — бросает от печки Куваев.

— Не пробовал, — отвечает Иван Копейкин, — Может, и получилось бы.

— Ну и циркач! — удивляется Титов.

— Нет, сроду шофер. Пытался стать шахтером, не получилось, — и тянется к шапке Фирсанова, чтобы натянуть ее на глаза, но тот уклоняется. — Чего испугался? Фокус хотел показать. Ну, ладно, Петушок, отгадай детскую загадку.

— Давай.

— Кому рубят голову, а кровь не течет?

Петр Фирсанов морщит лоб.

— Ну, ну...

— Капуста, — с облегчением отвечает Фирсанов.

— Зубов нет, а кусается?

— Теща!

— Какая тебе теща?! Крапива!

— Один дурак может задать такой вопрос, — отзывается с нар Олег Кукольник, — что десять умных не ответят.

— А ты лежи там, умник!

Шевченко лежал под нарами среди тюков — на месте, которое ему предложил боец Титов. Работал он где-то в лаборатории, был на броне, но добровольно попросился я армию. Его определили в санитары. Он сразу снискал уважение, помогал Комаревичу. В этом углу было тепло, потому что дверь с этой стороны не открывалась.

— Видите, — сказал Иван Копейкин и кивнул в сторону лейтенанта, — на сон командира потянуло. А девушка ничего. Правда, малышка. Но мне бы как раз. Я к ней подкатывался. Не один котелок гуляша приносил, когда дежурил на кухне. А она нуль внимания. Сказано - рядовой водитель Копейкин. И фамилия такая...

«А может, подняться и приструнить его? — подумал Павел. — Ишь, разболтался».

— Брось паясничать, Иван, — осадил его Титов.

— Аль не видишь? Я видел, как она, словно козочка, скок на платформу за ним. Тут не скроешься. Это не военные лагеря, где кругом лес да кусты.

— Ты видел?

— Видеть не видел, у меня нюх разведчика. А хороша девка! Глаза — озера, зубы — жемчуг. Волосы — пшеница. Эх, на такой бы мне жениться! — и рассмеялся.

— Да у нее глаза-то карие. И волосы совсем не пшеница, — возразил Петр Фирсанов. — Только зубы, ты прав, очень белые.

— Да? Ты смотри, и Петя Фирсанов — не иначе — в нее втюрился!

— У него девушка в селе осталась. Ты же видел — навещать приезжала.

— Так то невеста?! А говорил сестра. Ну и Петя-петушок! То-то ты целыми днями из своей «Сильвы» арии напевал.

— Скажи правду — вы еще что-нибудь сморозите. А она у меня строгая на этот счет.

— Хороша краля...

Шевченко стиснул зубы и повернулся на другой бок. Болтают черт знает что! А сон не приходил.

— А ты поэт? — кто-то спросил шепотом у Копейкина.

«Кто это спросил? — прикидывал Шевченко. — Наверное, Куваев. Кажется, его простуженный голос».

— Нет, я не поэт. Вот мой дружок, на год он моложе меня, настоящий поэт. С четвертого класса стишки сочинял. Про тайгу, про птиц да разных зверюшек. А с шестого класса даже, по моему заказу, о любви стал писать. Когда я перешел в седьмой класс, в нашу школу приехала новая учительница. А у нее дочка, Наташа. Она в наш класс пришла. И все повернула по-другому. Вот скажите, почему одна девчонка может повернуть все по-другому? Не знаете. То-то! Даже я начал к урокам готовиться. Раньше кое-как, а тут прибегу — и сразу за книги. Даже мать удивилась: наконец-то ее сынок за ум взялся. В общем, интересно было с ней, городской: общительная, умная. Сказано, дочь учительницы! А мы что — деревенщина. И паровоза в глаза не видели. Разве только на картинке. Куда она пойдет— за ней хвост. А один мой кореш даже астрономию стал изучать, хотя в седьмом классе ее и не проходили. Наверное, расчет такой: будет Наташу из школы провожать домой, о чем с ней говорить. Конечно, о звездах и мировом космосе. Мы ему даже кличку приклеили — Звездочет.