Сергей Малашкин - Девушки

— Мы к вам, Петр Глебович, относимся очень хорошо, как к родному, — вздохнув, сказала Ульяна. — Захарушка, — обратилась она к мужу, — я жаркое подам, а ты наполни стаканы-то…

Волдырин вздрогнул от ее слов, побледнел и еще ниже наклонился над тарелкой, боясь поднять глаза, чтобы не встретиться с зазывно играющими серо-желтыми очами Ариши. «Начинается! — вздохнул он в страхе. — А может, рыжая открылась матери, что сошлась со мной на болоте, а мать рассказала отцу? Какой черт занес меня сюда? Как это я не подумал раньше, не вспомнил случая с Ефимом Романовичем? Удеру! Удеру при первом удобном случае!»

Ульяна принесла противень с жареной розовой свининой и с румяной, блестевшей жиром картошкой и поставила на стол, ближе к Волдырину. Захар Фомич, наполнив спиртом стаканы, сказал:

— Петр Глебович, теперь выпьем за Аришу, нашу дочку.

Волдырин зажмурил глаза: «Пропал! Женят на рыжей!»

Он не заметил, как чокнулся с хозяином, Ульяной и Аришей, и выпил стакан сразу. Потом принялся есть жареную свинину. Ел много и жадно, чтобы не быть пьяным. Сначала ему казалось, что он, Волдырин, ел свинью и никак не мог съесть ее — ужасно хавронья была велика, а затем свинья стала есть его и уже добралась до его левого бока: съела гамбургские сапоги с высокими резиновыми калошами, съела и галифе. У вербовщика выступил пот на лысине.

Захар Фомич предложил выпить за хозяйку, мать Ариши. Волдырин выпил и за хозяйку и стал вначале медленно, а потом все быстрее и быстрее куда-то проваливаться. Летя в пропасть, он почувствовал, как тяжелая рука кузнеца ткнула его в подбородок…

— Петр Глебович, уважь хозяина, выпей за его здоровье! За всех, родной, пили… Я в обиде…

Протасов что-то еще говорил ему, наклонившись, но Волдырин, выплескивая стакан в горло, плохо слышал. Он хотел ухватить розовый кусок свинины, но промахнулся и повалился…

Проснулся Петр Глебович в мягкой, глубокой постели. Первое время он долго не мог понять, где находится, что с ним произошло. Он приподнял голову, но тут же опустил ее: она была тяжела, как бы налита свинцом, виски трещали, ныли. Во рту было сухо и противно, словно в нем была свалка нечистот. Волдырин застонал и прислушался. Кричали петухи. Их перекличка казалась далекой, фантастичной.

«Где же это я?» — подумал он и, упираясь ладонью во что-то мягкое, приподнялся, нащупал в кармане брюк спички, чиркнул о коробку и вздрогнул: рядом с ним, запрокинувшись, с полуоткрытым ртом спала Ариша. Ее волосы желтели на подушке. Волдырин задрожал, сразу вспомнил, где он. «Женили! — простонал он и весь покрылся испариной. — Как же теперь быть? — спросил он себя и, не колеблясь ни секунды, решил: — Бежать, бежать!»

Быстро трезвея, Волдырин с трудом встал с кровати, не задев Аришу. На полу он потерял равновесие и грохнулся. Его падения не услышали ни Захар Фомич, ни Ульяна, спавшие в чуланчике. Не услышала и Ариша, у которой он лежал под боком. Они были мертвецки пьяны. Петр Глебович опять зажег спичку и, придерживаясь за перегородку, пошел к двери. Сняв с вешалки полупальто и шапку, он оделся и выбрался в сенцы, а из них — на крыльцо. Ноги плохо слушались, разъезжались в разные стороны — туда и сюда, как гармонь в руках развеселого гармониста. На ступеньках лестницы Волдырин опять потерял равновесие и покатился вниз.

— Женили, женили! — проговорил он и ринулся в темноту ночи.

Его кидало из стороны в сторону, но он крепился, цеплялся руками за изгороди палисадников, а там, где их не было, падал на четвереньки, и полз, поднимался и опять падал. Так он прополз несколько домов, остановился у крыльца какой-то избы, забрался на него и, держась за перила, привалился к стене, чтобы отдышаться.

Услыхав чье-то бессвязное бормотание, пожилая женщина вышла на крыльцо и тут же отпрянула назад, в сенцы, хотела было закрыть на щеколду дверь.

— Пустите меня! — прохрипел Волдырин. — Я человек. Человек я… Пустите!

Петр Глебович, войдя в избу, опустился на табуретку и привалился к стене. В его голове билась одна мысль: «Женили, женили! Как же это так?» Женщина сходила в сени, принесла охапку соломы, расстелила ее на полу. Он ткнулся носом в холодную, пахнущую навозом солому и захрапел. Она постояла над ним, покачала головой и пошла за перегородку.

— Мама, кого это ты впустила?

— Какого-то человека, дюже пьяного. Спи, доченька, ночи еще много.

— А он, пьяный-то, ничего?

— А что он сделает нам? Разве только помрет от винища-то?.. Да не сдохнет: пьяницы как кошки.