Сергей Малашкин - Девушки

Вербовщик поднялся на крыльцо и, не стучась, вошел в избу Авдошиной. Высокая, сухая, с впалыми щеками и большими черными, уже погасшими глазами женщина оставила ухват и выглянула из-за кухонной перегородки. Девушка с тонкими чертами матово-бледного, слегка смугловатого лица и не оформившейся еще фигурой подростка склонилась над раскрытым чемоданом. При виде вербовщика она быстро выпрямилась и бросила на него пугливый взгляд больших черных глаз.

— Здравствуйте! — сказал Волдырин. — А я к вам, Авдошина, хочу вашу дочку взять на болото, хе-хе! Торф нужен стране. Война… Так вот, снаряжай красавицу, хе-хе!

— Сама собралась. Зачислилась добровольно в бригаду Ольги, — ответила спокойно Авдошина.

«Опять эта Ольга! — подумал с раздражением Волдырин. — Придется повидать эту боевую девку, а то она, пожалуй, всю музыку испортит, почета лишит».

Он сел на коник и, зевнув, спросил:

— Авдошина, нет ли у вас кваску?

— Как не быть, товарищ! Квасок у меня всегда водится, — ответила Авдошина и обратилась к дочери: — Софья, возьми кувшин и сходи в погреб.

Соня взяла кувшин и вышла. Наступило молчание. Лучи солнца золотыми полосами падали из окон на стол, на деревянную кровать, накрытую цветным одеялом, о горкой белых подушек, на крашеный пол, застланный темными дерюжными дорожками.

— Доченька-то у вас, Авдошина, красавица!

Пожилая женщина свела брови и, как бы не расслышав слов вербовщика, сказала:

— Глупая девчонка! Оставила ученье и едет на болото… Я ее ругать, а она затвердила, как сорока, свое: «Поеду! Ученье от меня не уйдет. Кончится война — опять учиться буду. Папа на фронте, а я…» Может, она, Софья-то, и права, не останавливаю я ее.

— У вас, кажется, коровка холмогорской породы? — сказал Волдырин.

— Кто ее знает, какой она породы, — ответила Авдошина, — но на молочность ее не жалуюсь, дает после отела и весной ведра два в день…

— И маслишка, наверно, набрала немало?

— Фунтов тридцать набрала.

— Продайте с десяток… только дорого не берите. Знаете, Авдошина, у меня, хоть я и начальник на торфяном поле и торфяницами распоряжаюсь так, как хочу, жалованье маленькое. Так вот дорого не берите… а по совести, хе-хе!

— У меня продажного масла нет, — ответила Авдошина и стала спиной к нему.

— Даже и для меня, начальника вашей дочери? — спросил с удивлением Волдырин.

— Не продам, — повторила Авдошина. — Софья и я решили масло сдать бесплатно в госпиталь, раненым. Деньги нам не требуются пока. Я по мужнему офицерскому аттестату получаю…

Волдырин поднялся и, не простившись с женщиной, вышел. На крыльце он выругался, сбежал со ступенек, пересек улицу и направился к кирпичной избе, покрытой зеленым железом.

Когда Соня вернулась, вербовщика уже не было.

— Мама, почему он ушел? — ставя кувшин на коник, спросила она.

— Разве ушел? То-то я говорю ему, а он не отвечает… ушел? Это хорошо. Ему и делать-то у нас нечего.

Соня подошла к окну и стала смотреть на улицу.

— Все о болоте думаешь, доченька? Не бойся, за комсомол будешь держаться — Волдырин не съест. От таких людей надо подальше… Давай-ка лучше обедать.

Соня взглянула на мать и, засмеявшись, бросилась ей на шею.

— Тише, глупенькая, — сказала ласково женщина, — да ты горшок вышибешь из рук… Будет, говорю! Поцеловала раз-два — и довольно.

Соня села за стол и приняла от матери тарелку, наполненную дымящимся супом.

У Тимошиных Волдырин не пил водки. На столе, накрытом узорной розоватой скатертью, самовар, соты меда, похожие на пластинки бронзы, тарелка с ржаным хлебом и огромная, словно баржа-плоскодонка, сковородка с ветчиной, залитой яйцами. За столом старик с седой бородой, его жена, полная, с рыхлым красным лицом женщина. Она тревожно, услужливыми глазами смотрела на Волдырина и, вздыхая и охая, кивала головой на его слова, произносимые им важно и нагловато:

— Я все могу на болоте! Я могу и миловать и наказывать!

Их внучка стояла у печки. Она со страхом смотрела на маленького, толстенького и плешивого человечка и дивилась, что в нем, таком плюгавеньком, столько важности и власти.

«Надо слушаться его во всем, угождать ему», — подумала девушка и неожиданно для себя, забыв на мгновение страх перед ним, спросила:

— Петр Глебович, а что надо брать с собой?

— Да все, Машенька, — отозвался ласково, к удивлению девушки, Волдырин и улыбнулся ей.

Он знал, что она, как Варя и Соня, едет в первый раз на болото, но не добровольно, а по мобилизации. У нее, у Машеньки, как и у многих других девушек, отец на фронте. Матери у Машеньки нет — еще до войны умерла при родах. «Она не так хороша, как Варенька и Соня, но все же ничего, похожа на сдобный пирожок, — разглядывая девушку, решил Волдырин, — да и глазенки синие, приятные». Волдырин прикрыл глаза и, чуть улыбаясь, сказал еще ласковее: