Сергей Малашкин - Девушки

— В этом виноваты плохие начальники и бездельники, вот кто виноват, а не государство. Каждый декрет нашего государства — забота о трудовом народе! — заметила с подоконника девушка в желтом пуховом платке.

— Знаю, что Лена замечательная торфяница, — продолжала Лукерья Филипповна, — и я, девушки, не обижаю ее как торфяницу, не хаю. Я не один раз соревновалась с нею. Крепко, девушки, соревновалась. Ее бригада часто одерживала победу над моей. Если я обучила работе на торфу не одну тысячу девушек, то и Лена немало… Обученные ею и мной девушки ведь тот же капитал.

— Верно, тетя Луша!

Раздались шумные рукоплескания. Почти со всех скамеек, из проходов и от окон неслись одобрительные возгласы:

— Это правда, тетя Луша!

— Хорошо сказала!

— Значит, девушки, я правильно говорю, раз вы так горячо отзываетесь на мои слова, — волнуясь, проговорила Лукерья Филипповна. Но я скажу вам, что все же выступление Лены было глубоко неправильным. Ведь на моей болезни лодыри хотели отыграться, но это не вышло у них. Сорвалось, девушки! Они, как бы жалея меня, говорили и говорят вам: «Смотрите, девки, на Лушку Ганьшину! Она стахановка, четверть века в торфяной жиже купалась, а что заработала?» Одна Ульяна Протасова, не говоря уже о дочке ее, вам уши прожужжала…

— А мы, тетя Луша, не поддаемся ее жужжанию, туги на уши! — крикнула Соня Авдошина и залилась густым румянцем.

— Соня, есть и такие, которые поддаются, — улыбнулась Лукерья Филипповна. — Так-то вот, девушки! Кажется, я все сказала, что хотела сказать. Я говорю о тех, кто хотел и хочет заработать себе капитал на моей болезни, кто с дурными мыслями жалел и жалеет меня: не товарищи они мне, не друзья, не подруги, они все чужие мне. Я с теми, кто честен, кто любит труд и свою родину. — Лукерья Филипповна замолчала. Девушки поднялись и стали горячо приветствовать ее. Волдырин тоже рукоплескал и покрикивал:

— Чудесно сказала! Учитесь, торфяницы, быть такими же, как Лукерья Филипповна!

Девушки, не обращая внимания на слова вербовщика, долго и горячо аплодировали ей.

Подруги, Соня и Варя, после собрания задержались у колхозного правления и смотрели на широкий разлив Оки, на сверкавших серебром чаек. Подошел председатель колхоза и, как бы продолжая прерванную беседу, заговорил:

— У меня была вся надежда на вас, на школьниц, а теперь и ее нет: бросаете учебу — и на торф… Кто же будет работать в колхозе? Одни старухи и старики.

Старик вздохнул и, завидя Ольгу и Дашу, которые, проводив Лукерью Филипповну, возвращались домой, нахмурился, махнул рукой и пошел прочь.

Девушки рассмеялись.

— О чем дедушка говорил с вами? — подходя к подружкам, спросила Даша.

— Да все о том же: чтобы не ездили на болото, — ответила Варя.

— Ну что за беспокойный старик! — воскликнула Даша. — Навоз ему вывезли, семена отсортировали, картошку перебрали, — начала она перечислять работы девушек. — Пары поднять поможет МТС. Тракторы тоже мы ремонтировали…

— С уборкой будет плохо, — сказала Ольга.

— Это правда, — согласилась Даша.

Девушки дальше пошли молча. Каждая по-своему переживала близость отъезда из родного села. В далеком голубом небе, как и утром, не было ни одного облачка. Над огородами, залитыми водой, падали, словно капли, печальные крики чаек. У дома Даши Варя и Соня простились и побежали к своим усадьбам.

— Оля, зайдем ко мне, у меня и пообедаешь, и с Костей поиграешь. Он нынче утром, как только открыл глазки, так спросил о тебе.

Ольга, поблагодарив подругу, сказала:

— Сейчас, Дашенька, не могу. Мама ждет с обедом. Да и собрать вещи надо в дорогу. Под вечер загляну…

— Буду ждать. Только ты вот что скажи мне сейчас, — Даша улыбнулась, — как думаешь, узнал нас Волдырин или не узнал?

— Думаю, что нет. Он и тогда был здорово пьян, да и сегодня уже успел где-то накачаться. Будем вести себя так, будто никогда до этого дня не встречались с ним.

— Я так тебя и поняла, — рассмеялась Даша. — Пусть его натура пошире распахнется и в нашем селе.

— Она уже распахнулась, — нахмурив брови, сказала Ольга. — Это о нем и его компании в прошлом сезоне шла поганенькая слава среди торфяниц. Ну ладно, иди обедай, потом поговорим, что делать.

Подруги расстались.

Волдырин важно шагал по улице. У дома кузнеца Протасова он остановился в нерешительности: «Сейчас заглянуть или к ужину?» Он самодовольно улыбнулся и зашагал дальше. Протасов зарезал пеструю свинью и палил ее в саду. Если б ветер дул с Оки, Волдырин учуял бы запах паленой щетины и, разумеется, свернул бы в сад. Но ветер дул с другой стороны.