Николай Горбачев - Битва

Теперь она снова улыбнулась, и в улыбке ее уже не было виноватости, а были радость, восторг и вместе беспокойство и боязнь за это создание, которое подало такой короткий и жалобный клич. И она инстинктивно дернулась под простыней, подумав, что ему, ее ребенку, плохо, дернулась навстречу и, ощутив резкую боль, ойкнула. Тогда женщина, тоже радостно блестя глазами, сказала приглушенно, — видно, из-за марлевой повязки:

— Вы не беспокойтесь, Лидия Ксаверьевна, с ним все в порядке. Он просто хочет есть, подает сигнал… А вам нельзя двигаться, там у вас швы. — Она кивнула, скользнув взглядом к прикрытым ногам Лидии Ксаверьевны, нагнувшись, положила сверток на подушку — красное, сморщенное, безбровое личико с сомкнутыми веками оказалось рядом, перед взором Лидии Ксаверьевны. — Кормите его.

Смущенная, стыдясь чего-то, с внезапно вспыхнувшими щеками, Лидия Ксаверьевна суетливо зашарила руками, не зная, с чего начать: отвернуть простыню или взять сверток?

— Да-да, хорошо, хорошо, Марьяна Касьяновна…

Та смотрела на нее с прежней веселой, понимающей улыбкой; и суетливость, и смущение — ей было все понятно, она видела такое сотни раз.

— Я помогу вам.

— Спасибо, спасибо.

Он сосал и не сосал, — скорее, не сосал, губы только дергали сосок, и, может, он в дреме иногда шевелил губами или языком, и Лидия Ксаверьевна, взволнованная и восторженная, все смотрела на него, своего ребенка, и сердце ее не билось, а казалось, всплескивалось, и от крови, прилившей жарко к голове, хмельно, до темени в глазах, туманилось сознание, и счастливое и радостное рождалось в ней, но что — она в точности еще не понимала, она лишь чувствовала новое состояние, какого никогда до тех пор не испытывала.

— Нет, не хочет есть, — сказала Марьяна Касьяновна, все еще смотревшая на Лидию Ксаверьевну. — Когда захочет, потребует… Отнимите его, пусть полежит рядом, посмотрите на него. Я скоро приду: провожу Ольгу Всеволодовну на самолет.

Она ушла. Ребенок теперь лежал на подушке, возле самого ее лица, и Лидия Ксаверьевна, в неосознанной боязни чуть придерживая рукой белый сверток, смотрела, не отрываясь, в красное сморщенное личико. Она разглядела: бровей не было, надбровные бугорки припухли, веки слиплись, нос остро возвышался над губами, брезгливая гримаса, казалось, утвердилась на личике навеки. Однако лишь глаза Лидии Ксаверьевны отмечали это, а душа и сердце ее были переполнены другим: это ее сын, и он просто красавец, она не то и не так все видит, ей все кажется, вот придет Егор — это и его тоже сын — и все скажет… А теперь она мать. Мать! Она повторяла это слово на разные лады, оно пело в ней, варьировалось, переливалось точно бы разными оттенками, звучало музыкой… И было удивительное ощущение светлости, легкости, какой-то окрыленности: чудилось, еще миг — и она взовьется в бесконечный простор, в безоблачную синь со своей радостью, со своим счастьем, которым нет конца и краю, как и этому простору, этой сини, что виднелись в узком окошке ее небольшой комнатки…

Ей вдруг открылась наконец разгадка: к ней пришло неведомое доселе чувство, имя которому — материнство.

23 июля

Полковник Шубин торжественно вручил ключи от домика. Церемонию устроил во временном штабе в присутствии Сергеева, Фурашова и полковника в пенсне — он, кажется, из управления Бондарина.

Приняв ключи, пригласил на вечерний чай.

Пришли Фурашов, Шубин, полковник в пенсне. Когда чайник вскипел, предложил перебазироваться на веранду, распахнуть оконные створки: за день в домике скопилось жару, будто в сухой парилке. Сбросили кители, остались в майках, а полковник снял и туфли, надел тапочки.

Включили свет, сели к столу. Фурашов кивнул на пол:

— Ну вот, гости!

Рогатые жуки торопливо ползли по полу, являясь неведомо откуда, ползли к той стене, которую не успели еще строители оклеить обоями, положив лишь первый слой белой бумаги. Вспрыгивая в ярости на белую полосу, жуки ударялись, отбрасывались на пол, очумело замирая на секунду-другую. И снова бросались…

— Это что же за букашки-таракашки? — спросил с улыбкой полковник в пенсне.

— Известные! Скариты, — проронил Шубин и недобро заключил: — А капитанам моим надо выговор объявить за недоделки.

У полковника стерло улыбку, он замкнулся, потом вскочил, удалился в переднюю, вернулся одетым по всей форме. Пришлось снова перекочевать в комнату.

26 июля

Поглядывали на антиракету с опаской: внушительная!