Аркадий Филев - Горизонты

— Нет ведь бабушки-то… Мы уж не писали. Умерла бабушка наша. И не болела, кажись…

— Как же это!.. — чуть слышно промолвил я и, опустив на землю ящик с гостинцами, закрыл лицо руками.

— Легла вечером на печку, а утром, смотрим, и преставилась. Что поделаешь… Жалко, а как же быть… Она свое пожила. За девяносто перевалило ведь…

Я тихонько вошел в избу, будто боясь кого-то разбудить, и сел к окну, на бабушкино место.

— Перед тем, как помирать, наказала, учите, мол, парня. Прибрали бабушку хорошо, нарядили. Ровно живая была…

Я сидел и словно не слышал слов матери. Я сейчас думал только о бабушке. Я видел ее: вот она сидит у окна… Отсюда она смотрела на старую лиственницу, посаженную моим дедом, видела дом Сергуни, за ним нашу баньку, а еще дальше… кладбищенскую церквушку за рекой. Все ли она видела таким, каким я вижу сейчас? Или бабушка воспринимала все по-другому? Она же долго жила, много знала… И мне казалось, что бабушка никогда не умрет. Я живо представил, какой видел ее в последний раз. Я тогда уезжал в Устюг на пароходе и спешил. Украдкой от меня она утирала глаза платком. Потом я сунул свою ладошку в ее большую натруженную ладонь. Бабушка задержала мою руку, другой рукой осенила меня крестным знамением, шепнула: «Не ленись». Что-то сказала еще. Я спешил тогда и не услышал ее последних слов. «Зачем я спешил? Зачем?..» — подумал я сейчас с горькой досадой.

— Вот на печке и скончалась, — повторила мать и спохватилась: — Чего же разговорами-то тебя угощаю? Проголодался ведь…

Мать принесла кринку молока, пшеничник, припасенный для особого случая, картошки жареной.

А по Купаве уже пошла молва — в деревне появился городовик. К крыльцу бежали моя сестра Сима и брат Шурик, а за ними увязалась вся ребячья Купава. Я даже удивился, сколько тут появилось ребятишек. Смотрю, а они уже в избе, пыхтят, охорашиваются. Они расселись вдоль лавки, выставив босые ноги в цапках.

— Поздоровайтесь с братом-то, — сказала мать.

Шестилетняя сестра и пятилетний брат подбежали и протянули мне свои ладошки. У нас в деревне было принято с гостями в знак особого уважения здороваться за руку, а городовик — еще и главнее самого главного гостя.

— Как подросли-то, — оставив еду, сказал я и вытянул из фотоаппарата кулек с гостинцами. — Вот это тебе, — подал я сестре конфетку, — а это, Шурик, тебе. — Угостил и маму, а потом пошел с кульком угощать соседских ребятишек, которые нетерпеливо поглядывали на меня, ждали своей конфетки.

Я шел с кульком и боялся, что всем, пожалуй, не хватит. И вправду, самому маленькому Павлушке и не досталось. Но тут выручила меня мать и отдала ему свой пай.

— А тебе, мама, чего?

— А мы с отцом пополам раскусим, я ведь две конфетки взяла.

Я обрадовался, что гостинцев всем хватило. А ребятишки, держа в руках сладкие шарики, показывали их друг другу, тихонько шептали: «У меня красненький шарик», «А у меня пополам с желтеньким. Давай поменяемся…»

Вдруг они сорвались с лавки и — в двери. И вот они уже бегут по улице шумной ватагой, сжимая в кулачках мои гостинцы.

А Шурик уже возился около фотоаппарата.

— Ты не лезь к машине-то, — сказала мать. — Шуточное ли тут дело.

— Мы фотки с вами будем делать, — пообещал я.

— Это чего… гостинцы? — спросил Шурик.

— Вам бы только гостинцы… — И мать снова принялась угощать меня: — Поешь… Отдохнешь малость и сбегай за Гривку. Карька там покормишь, посидишь, а отец пусть придет пообедать.

— Я и сейчас могу…

Удивительно, как лечат от усталости родные края. И спать не захотелось, и усталость куда-то разом пропала.

— И мы с тобой! — закричал Шурик.

— Возьму, возьму.

— И с машиной?

— С машиной потом.

Я тотчас же убрал фотомашину подальше, чтобы мои будущие клиенты не разобрали ее по частям.

Отчим обрадовался моему возвращению.

— О-о-о, помощник прибыл, — сказал он ласково и остановил на конце полосы лошадь. — Давай передохнем. Ты покорми, а я сбегаю перекушу, и снова возьмемся за работу. Допахать хотелось бы. Полоски-то, видишь, какие нам нарезали…

Отчим горько усмехнулся. До коммуны у нас была широкополосица, коммуна все перемешала, а теперь вот снова узенькие ломтики нарезали — негде и лошади развернуться. Чувствовалось, что ему это не нравилось… Он распустил супонь, достал дугу. Я помогал ему, снял с Карька седелко, отнес в сторону хомут.

— В логу и покорми. Там травка большенькая, а косить не будут. Жди, я скоро вернусь.