Аркадий Филев - Горизонты

Когда-то на Шолге в лесном изгибе стояла небольшая мельница, но ее давно уже не было. Вместо плотины торчали одни столбы. Но брод через речку по-прежнему звался Меленкой. Перейдя его, я увидел на песчаном подъеме знакомые следы: коровы свернули влево и, должно быть, ушли вдоль речки. Все же я решил осмотреть ближний лес, в котором они нередко прятались от жары. Добежал до большого, как стол, камня, на котором мы всегда отдыхали, посидел на нем, прислушиваясь, не донесется ли до меня звук Красулиного колокола, но кругом стояла немая тишина. Убедившись, что коров здесь нет, я побежал по дороге в низовье Шолги.

По обе стороны дороги мрачно стояли ели и сосны. Высокие стволы были покрыты мхом, свисавшим с них седыми хлопьями. От этого они казались еще мрачнее. По дороге ездили редко. Она напоминала узкий коридор, опутанный тенетами. Я бежал, и тенета липли мне на лицо. Чем дальше убегал, тем становилось все глуше и глуше. Запахло багульником, гарью. Вдруг в стороне послышался шорох, легкое потрескивание, будто кто-то поджигал хворост. Я остановился и прислушался. В просвете между деревьями увидел необычную синеву. Она расстилалась по земле. Где-то вблизи горел лес!

Еще не видя огня, я чувствовал, что он шел по деревьям, все сильнее и сильнее потрескивая и приближаясь ко мне. Я бросился вперед, стараясь проскочить по мрачному лесному коридору, но вскоре увидел, как огонь лизал красными языками верхушки деревьев. Он преграждал мне путь! Не теряя ни минуты, я повернул обратно. Пробежав с полверсты, увидел, что огонь, обойдя меня слева, уже перерезал дорогу. Дышать становилось все труднее, дым как бы окутывал дорогу, а огонь, потрескивая хвоей, не отступая, шел по вершинам леса. Деревья будто взмахивали красными крыльями и вспыхивали, как огромные свечи. Я в ужасе понял, что оказался в ловушке, которая вот-вот захлопнется. Прикрывая рукой рот, чтобы не задохнуться от горьковатого дыма, бросился в сторону речки.

Хотя она была недалеко, но добраться до нее оказалось непросто. На пути валялись старые деревья, опрокинутые ветром, рогатые кусты цеплялись за одежду, босые ноги тонули в мягком мху, проваливались на зыбких кочках. А огонь, казалось, шел по пятам. Перебираясь через валежник и бурелом, я наконец добрался до речки. Здесь Шолга была уже значительно шире и глубже. Тихая, с черной, казалось, бездонной водой, пахнущей прелыми кореньями трав, она была неприветлива. Подмытые водой берега свисали в воду. Из воды выставлялись, будто обглоданные, черные коряги.

«Как же перебраться? — подумал я с тревогой, озираясь вокруг. — Огонь, наверное, уже занял всю дорогу». Спотыкаясь, побежал берегом, чтобы найти удобное место для переправы. Вскоре увидел дерево, когда-то вывороченное непогодой. Оно лежало поперек речки. Сучья, как лапы огромного чудовища, торчали над водой. Взобравшись на дерево и цепляясь за сучья, я пополз к противоположному берегу. Дерево было настолько велико, что вершина его упала на березу, стоявшую на другом берегу, да так и застряла. Я дополз до березы и по ней спустился на землю. А на том берегу огонь уже хозяйничал вовсю. Казалось, он пожирал все на своем пути.

Деревья шумно вспыхивали, языки пламени метались то на одном, то на другом и, словно идя в разведку, уже махали красными платками на подступах к речке.

Страшен лесной пожар!

Миновав заросший травой лужок и выбравшись на откос, я побежал по направлению к Лиственнику. Так называлась большая пустошь, сплошь усеянная пнями. Когда-то здесь рос лиственничный лес. Потом вырубили эти редкие деревья, построили из них волостное правление, местный помещик справил себе двухэтажный дом. Теперь на этом месте сиротливо торчали одни пеньки.

Я остановился и, переведя дыхание, услышал в стороне знакомый колокол.

Уже смеркалось, когда я вернулся с коровами домой. А ночью пошел дождь, тихий, но спорый.

Потом рассказывали: огонь дошел до речки, уперся в нее, да так и замер.

Как-то Коля сказал мне, что завтра у них будут возить навоз и что его бабушка уже собирается печь булки. Я обрадовался: значит, и я поеду помогать Бессоловым.

Вывозить из хлева навоз на поля — работа нелегкая и компанейская, одному никак не управиться. И отчим всегда объединялся с Яковом Семеновичем.

Я любил это дело. Считал, что это настоящая мужская работа. Еще бы не настоящая — в такие дни для нас пекли булки, готовили хороший обед: варили жирные щи, жарили в печи картошку, а то и рыбу. Помимо этого, на стол подавали пшеничную кашу, тушеную репу, молоко, чай… А булки-то не постные, сверху помазаны маслом… Если бы меня не взяли на эту работу, я даже обиделся бы.