Аркадий Филев - Горизонты

В один из таких дней мы с Колей в школу не пошли. Да ученья, говорят, и не было. Но разве дома усидишь, когда на улице столько интересного. Вон какие огромные снежные навесы у бань. Давно хочется взобраться на них и прыгнуть вниз, на озерко.

Все бы хорошо, да у меня шапочка без ушков: колпак и есть колпак. В холода поверх ее я повязывал солдатский башлык, а сегодня отчим сам натянул его себе на голову. До Бессоловых, однако, добегу и без башлыка. Я быстро собрался и, воспользовавшись тем, что матери дома не было, нырнул в двери.

Коля готовил березовые дрова-коротышки в маленькую печку. Мы с ним принесли в избу по охапке дров и побежали к баням.

Натянув на уши свой колпак, я старался подобраться к самому краю снежного навеса. Вдруг я куда-то провалился и тотчас же оказался внизу, как под крышей. В ту же минуту навес огромной глыбой обрушился сверху и накрыл меня. Я было закричал, но голос тонул в снегу, как в вате. Коля, конечно, ничего не услышал. Он только инстинктивно понял, что надо меня выручать, и, спрыгнув вниз, принялся руками разгребать снег.

Кое-как я выбрался из-под снежного обвала и сразу побежал домой.

— Лезь на печь, видишь, на улице-то какое тепло, — сказала с укором бабушка. — В такую пору воробьи замерзают…

Я молчал, засовывая ноги в горячее жито, которое сушилось на печи: отчим собирался на мельницу.

Сегодня же он уехал в село. Я просил его привезти тетрадок и карандашей и теперь ждал покупок.

Наконец-то брякнула на крыльце щеколда, в сенях послышались тяжелые шаги. Открыв дверь, с клубами морозного воздуха отчим вошел в избу, развязал башлык, сдернул с головы шапку и, обмяв с усов сосульки, не раздеваясь, опустился на лавку.

Вслед за ним вошел Оля, сел к заборке. За ним зашли вместе с матерью Платоновна и Катя.

— Чего нового-то слышно, Петрович? — спросил Оля.

— Горе-то, горе какое… — тихо произнес отчим и достал из кармана газету. — Слушайте…

И он развернул большой лист.

Я слез с печи, подбежал к отчиму, из-за его плеча глянул в газету — и увидел Ленина, такого же, как у нас в классе. Только здесь почему-то портрет был в большой черной рамке.

— …Неожиданно вчера в состоянии здоровья Владимира Ильича наступило резкое ухудшение… — горестно читал отчим.

Я взглянул на мать. Она, казалось, стала еще ниже ростом и вытирала ладонью глаза. Платоновна и Катя тоже плакали. Я перевел взгляд на отчима. И у него по щекам текли слезы.

И я понял все…

Я бросился на печь, забился в угол и тоже заплакал. Только одна бабушка не плакала, она еще не знала, что произошло.

— Не обидел ли тебя кто? — озабоченно спросила она меня.

— Учитель сказал, если бы не Ленин, мы бы не учились…

— Так ведь учишься же ты, учишься… Не все же холода будут.

— Ленин-то умер, — прошептал я.

Бабушка охнула и с кончиком платка полезла к глазам…

Таким на всю жизнь запомнился мне этот день.

После январских холодов начались метели. А метели здесь хуже, чем холода. Случись в поле сбиться с пути, и — пропал. Вдоль дороги устанавливали вехи — еловые разлапистые сучья. Они служили своеобразными маяками для путников. Мы с Колей однажды решили переночевать в Виталейкиной деревне. Коля пошел к своим родственникам, а я к Виталейку, который каждый день звал меня в гости. Мать накануне напекла мне шанег. Кроме шанег, положила в сумку пшеничную булку, наказала, когда, мол, будешь есть, — угости всех.

Виталейко обрадовался, что я к нему собрался. В тот день он все время крутился около меня. Из училища мы пошли вместе.

— Ты не бойся, у нас хорошо. Спать будем на полатях. Тепло там. А вечером на санках покатаемся.

— С катушки?

— С катушки — пустяки! Мы прямо с дому… с охлупенька. Несет-несет, стряхнет на сарай, с сарая — на дрова, с дров — на крутик, с крутика прямо бултых в речку… От как!

— Отец-то не ругается?

— Чего ругаться? Крыша не проломится… на слегах лежит.

Дом у Виталейка неказистый — большая старая изба да сени. К сеням бочком еще прилепился дощатый сарай.

Виталейко взял голик и, очистив мои валенки от снега, оглядел меня со всех сторон.

— Видишь, как я за тобой ухаживаю, — сказал он.

В избе на лавке сидел Виталейкин отец в кожушке и шапке.

— Ишь ведь, малы-малы шкеты, а запятки вытолкали, — подшивая валенки, бурчал отец, будто жалуясь.

— Это о сестренках моих, — пояснил Виталейко. — Трое их тут. Всю печь вон заняли. Эй вы, тараканы запечные!

— А ты клоп кусачий, — послышалось с печи в ответ.